а ли сказать, на добрый миллион добра государственного лежит без призору. И всего-то я отсюда на полчасика отлучился, не боле. Туда и обратно. И что вы думаете, люди добрые? Возвращаюсь, а тут — готово, доски все подчистую вывезены. Ищи теперь ветра в поле.
Каждый как умел успокаивал Алияра, и только Сафар и Муршуд выслушали его молча, не сказав ни слова, будто онемели вдруг. Муршуд уселся на пустой бочонок, обхватив руками свой транзистор, и, улыбаясь, хмурил узкие глаза. А Сафар, прислонившись плечом к недостроенной стене, спокойно попыхивал сигаретой.
Ахмеда злила лукавая улыбка Муршуда. Ему хотелось схватить друга за ворот и заорать: «Закрой пасть! Чему радуешься?!»
Сафар бросил недокуренную сигарету, носком чувяка притушил ее и недоуменно дернул плечом.
— Как же это в полчаса две машины досок вывезти можно? — спросил он, не глядя на сторожа, словно бы обращаясь к себе самому.
Алияр-киши, казалось, обрадовался голосу Сафара.
— А я о чем толкую? — торопливо сказал он и, воздев глаза к небу, обрушил на воров град проклятий: — Чтобы те доски на гроб вам сгодились! Чтобы в тех досках вас в землю опустили! Мошенники, дети мошенников!
Голос Алияра поднялся до визга.
И тут не выдержала добрая душа Заргелем:
— А ты подумай, Алияр-киши, вспомни, может, не полчаса прошло? Может, больше?
Алияр-киши вздернул сизые брови и приподнял козырек своей пыльной шапки.
— Ей-богу, не знаю, что и сказать… Очень возможно, что чуть больше. За полчаса, понятное дело, мне бы никак не обернуться… — Алияр нерешительно взглянул в глаза Сафару, который был по-прежнему спокоен.
На пороге конторы показался Барат и позвал всех в прорабскую. Подождав, пока собравшиеся рассядутся, он, почесывая мизинцем белый лоб, начал проникновенно:
— Я тут думал-гадал, как быть нам, какой выход найти. Положим, согласно закону, заявим на Алияра-киши в милицию. Но человечно ли это с нашей стороны? Можем ли мы допустить, чтобы ветеран войны, кровью защищавший Родину, честный семьянин, порядочный человек, из-за какого-то негодяя пошел под суд? Я составил акт о пропаже досок… — Он долго искал необходимую бумагу, вытер ладонью пот со лба и, взяв карандаш и постукивая им по столу, прочитал проект акта: — «Мы, нижеподписавшиеся, явившись на работу, обнаружили пропажу строительных материалов…» — Барат посмотрел на окружающих и тихо уже сказал: — Я подсчитал, товарищи, количество и стоимость материалов и предлагаю вычитать из зарплаты Алияра-киши в течение года. Таким образом, у нас и волки будут сыты, и овцы целы. Согласны?
Рабочие молчали, уставившись в пол. Барат поспешно добавил:
— Само собой, Алияр-киши получит административное взыскание еще… — и придвинул бумагу к Ахмеду: — Подписывай!
И паренек, волнуясь так, как если бы он спасал отца Наргиз от пожара, и оттого еще, что впервые ставит свою подпись на официальном документе, неловко расписался и передал акт Заргелем. Женщина медленно и трудно вывела свое имя и протянула акт Муршуду. Тот тоже подписал и, не глядя, подвинул бумагу к Сафару.
Мастер сидел, положив ногу на ногу, и курил, поглядывая на потолок.
Барат молча ждал, кидая вопросительные взгляды на Сафара. Но каменщик вроде бы и не замечал недовольства прораба.
Ахмеда задело такое поведение мастера, и он, перехватив его взгляд, с надеждой посмотрел на мастера. Но Сафар будто бы ничего не видел и ничего не слышал.
Барат взял акт и сложил его вчетверо.
— Можете идти, — сухо буркнул он.
Сафар вышел первым. За ним потянулись остальные.
До полудня работы не было, машины, отправленные за кирпичом, почему-то задержались.
Сафар, покуривая одну сигарету за другой, ворчал:
— Очень мне интересно знать, что люди в зарплату получат, если мы только и делаем, что простаиваем? О чем только Барат думает, ума не приложу.
— Прораб вчера две машины кирпича отправил бухгалтеру Кериму, — отозвался Муршуд.
Услышав это, уста Сафар почему-то сердито взглянул на Ахмеда, и тот, хоть и не знал за собой вины, неожиданно потупился.
Наконец прибыли машины с кирпичом, из кабины вышел Алияр-киши и невероятно ласково обратился к Ахмеду:
— Иди-ка, голубчик, помоги разгрузить, работа стоит.
Муршуд громко захохотал.
— Чего ты ржешь, образина? — вздрогнув, сорвался Алияр-киши.
Муршуд состроил серьезную мину.
— Чего ты пугаешься, дядя Алияр? Смех — это рефлекс, вроде кашля и чиханья. Не веришь? У врача спроси. В организме человека есть три главные жилы. — Муршуд стал поочередно загибать пальцы: — Жила кашля, жила чиханья, жила смеха. Усек? Так вот, как ослабнет одна из этих жил, так человека то в кашель кидает, то в чих, а то — в смех. Сейчас, видишь, жила смеха у меня слабину дала. Это вроде как болезнь, понимаешь? А ты-то сам разве не смеешься никогда?
Лицо Алияра посерело, но связываться с Муршудом ему явно не хотелось. Он стянул шапку с головы, отряхнул ее об колено и снова натянул на голову.
— Будь ты неладен, каверзник чертов! — ответил он и пошел смотреть за разгрузкой.
Уста Сафар посмотрел ему вслед насмешливо и спросил у Муршуда:
— Где же это ты изучил про науку о жилах?
— Я-то? Нигде. Будь у меня терпение науки изучать, я бы десятилетку окончил. — Муршуд поднял транзистор и поставил себе на колено. — А я шестой класс насилу одолел.
К мастеру подошел Барат и упрекнул:
— Ну вот и кирпич тебе. А то разворчался.
Сафар, продолжая сидеть, задрал голову к небу.
— А солнце где, видишь? Что это за работа, когда люди от жары сомлели? В утреннюю прохладу начинать надо.
— Не выступай! Ораторствуешь ты много, Сафар, на это тебя никто пока не уполномочивал.
Сафар поднял вверх длинный козырек кепки, надвинутой на самые брови, и сказал:
— По твоей вине мы два дня бездельничали, Барат. И ты мне рта не затыкай, понял? А то ведь я не погляжу, что ты начальник.
Барат несколько опешил от такого отпора.
— Что поделаешь, если кирпичный завод не поспевает за строительством? — примирительно заговорил он. — При чем тут я…
— А две машины кирпича, что ты давеча бухгалтеру Кериму продал? — перебил его Сафар. — Если б ты доставил их сюда, мы бы не сидели без дела.
Ни один мускул не дрогнул на лице Барата. Осторожно почесывая холеным мизинцем подбородок, он спросил, улыбаясь:
— А ты уверен, что я продал? Может быть, подарил?
— А ты свое дари, а государственное не тронь! — отрезал уста.
Барат кинул быстрый взгляд на Муршуда — тот с безразличным видом щелкал переключателем транзистора.
— Хороший у тебя агент, мастер, — сказал прораб, направляясь в контору, но шага через два остановился и обернулся к Сафару: — А что, может, поменяться нам местами, Сафар? Ты становись прорабом, а я…
— Не торопись, Барат, — прервал его мастер. — Ты ведь каждый день руки свои простоквашей мажешь, чтоб, не дай бог, не почернели. Не твоими руками кирпич класть. — Он встал на ноги, схватил свою потрепанную кошелку и рубанул: — Ухожу я, Барат. А ты становись на мое место да повкалывай. Посмотрим, что из этого выйдет.
Прораб деланно улыбнулся.
— Скатертью дорога, Сафар, — сказал он. — Поглядим, на что жить станешь.
— А это не твоя забота… Я себе гармоникой на жизнь заработаю.
Случилось все так быстро и неожиданно, что все повскакали с мест, но никто не преградил дорогу уста Сафару. Уходя, мастер оглянулся на Заргелем. Прикусив уголок своей косынки, она смотрела на него во все глаза.
Муршуд тронул Ахмеда за локоть:
— Что делать будем?
Но, как ни тихо спросил Муршуд, Барат расслышал.
— Не беспокойся. Для тебя работа всегда найдется, — усмехаясь, он почти вплотную подошел к Муршуду. — Возьми ведро воды, чистую тряпку и вымой как следует мою машину…
Муршуд крепко прижал к груди транзистор, стараясь унять дрожь в руках. Он не знал, что ответить.
Ослепительно белые зубы Барата сверкнули в улыбке:
— Какая тебе разница, за что зарплату получать? Работа есть работа.
У Ахмеда от волнения пересохло в горле, он видел, что терпение Муршуда на исходе.
Барат явно перегнул, и это понимали все, и даже Алияр-киши, изумленно схватившийся за козырек своей пыльной шапки, и Заргелем, в лучистых глазах которой читалась тревога…
— Разве ты не мойщик машин по специальности? — издевательски улыбаясь, спросил Барат.
— Уймись, Барат! — судорожно проглотив противный ком в горле, глухо сказал Муршуд. — Я не слуга тебе!
Вдруг прораб ладонью легко шлепнул Муршуда по губам:
— Ты — доносчик!
Глаза Муршуда сузились. Ахмед посмотрел на гладкий пухлый подбородок прораба, как ему показалось, специально созданный для того, чтобы быть разбитым в кровь железным кулаком Муршуда. Но Муршуд не двигался. Покусывая нижнюю, губу, он смотрел на белозубый рот Барата.
Ахмед понял, что Муршуд не поднимет руку на начальника, и почему-то с сожалением вздохнул. Мускулистые руки Муршуда на глазах у него словно бы превратились в тряпичные, набитые соломой; литое, бронзовое тело лишилось вдруг своей красоты и силы. Ахмеду до слез стало жаль друга.
Барат взглянул на транзистор, хрипевший в руках Муршуда.
— Выключи! — приказал он, теперь уже явно желая унизить парня.
Муршуд усилил звук.
Барат заорал:
— Выключи, говорю тебе!
Муршуд довел громкость до предела. Музыка заглушила все шумы на строительной площадке. Столкнувшись взглядом с Муршудом, Барат вдруг замолчал, повернулся и отошел в сторону.
Как сговорившись, Ахмед и Муршуд вышли на шоссе и молча зашагали рядом. Ахмед шел, опустив глаза в землю, ему было стыдно, стыдно и нехорошо, как если бы это он ни за что ни про что дал в зубы Муршуду. Но Муршуд… Почему он проглотил оскорбление? Почему не влепил как следует Барату?
— Из-за брата, — словно угадав мысли друга, сказал Муршуд. — Боюсь, Бахышу из-за меня неприятность будет, могут, чего доброго, из милиции выгнать. Не то так бы отделал этого мужика, что он костей не собрал бы.