Ахмед вошел в районное отделение милиции и пошел по коридору, открывая двери одну за другой и заглядывая в кабинеты. Бахыша он нашел в самой последней комнате.
— Братец Бахыш… Я побил Барата… Вот, сам пришел…
Бахыш тяжко поднялся со стула, взяв Ахмеда за руку, вывел его из комнаты и потащил за собой по коридору. Как и в прошлый раз, под тяжестью шагов Бахыша прогибались половицы.
Бахыш открыл входную дверь и подтолкнул Ахмеда к выходу.
— Убирайся вон, и чтобы я тебя здесь больше не видел!
…Когда Ахмед добрел до моста с железными перилами, солнце уже клонилось к закату. Он сел боком на скользкую спину каменного барана и свесил ноги. Долго слушал журчание воды и думал, что скоро уйдет в армию и на прощанье подарит свой телевизор уста Сафару. И поручит ему присмотреть за домом. А вернувшись с военной службы, сам, собственноручно, отремонтирует дом, подправит подгнившее крыльцо, подновит веранду. Он не допустит разорения отцовского дома. Очаг шофера Алиша не погаснет…
Ахмед вдруг вспомнил Наргиз. Понятное дело, Наргиз тогда уже в районе не будет. Она будет жить в Баку, в кооперативной квартире Барата. И тут он вспомнил Барата, и странное желание вдруг овладело им: ему захотелось взлететь птицей и, кружа над людьми, крикнуть им: «Эй, люди, виновен не Барат, а тот мужчина в соломенной шляпе. Не позволяйте ему увозить Барата в Баку. А не то и в Баку станут воровать доски и цемент. И в Баку дома останутся недостроенными! Люди! Выселите из зеленой «Волги» человека в соломенной шляпе!»
Ахмед поднял голову и посмотрел на пламенеющий закат с полудиском солнца. Но прежней жалости к заходящему солнцу не испытал. Он знал уже, что солнце нигде никогда не ночует. Знал, что там, где солнце, ночи не бывает…
Перевод Г. Каграмановой.
РАССКАЗЫ
Перевод Т. Калякиной.
ПРИЖАЛИСЬ ДРУГ К ДРУГУ ГОРЫ…
Дядя Алемдар то и дело поглядывал на небо, ожидая, когда медлительное осеннее солнце доберется наконец до места, где положено ему быть в полдень. А солнце, как назло, было такое нерасторопное, ленивое; неподвижно висело над равниной, покрытой сухой, пожелтевшей травой. Потом солнце скрылось за белым облаком. Облако было огромное, вполнеба. Дядя Алемдар стал поворачивать стадо к ферме.
— А ну, двигай, хорошие мои! А ну, давай!
Опустив головы, коровы лениво похрустывали сухим пыреем. И сколько ни размахивал Алемдар посохом, стадо не двигалось с места. Пастух разозлился:
— А чтоб вы сдохли!.. Шевелись, чтоб вас волк сожрал!.. — Дядя Алемдар размахнулся и изо всех сил огрел палкой подвернувшуюся под руку корову.
Корова хлестнула себя хвостом по спине и повернула к пастуху меченную звездочкой голову. Обида стояла в ее холодных стеклянных глазах: «Чего лезешь? Совсем обалдел? Я две с половиной тыщи литров даю!»
Другим коровам тоже пришлось попробовать палки. Переставая жевать, они удивленно поворачивались: «Ты что, дед? Неймется тебе? Чего не даешь наесться?»
Дядя Алемдар положил посох на плечо.
— Я, что ли, виноват? — он вздохнул. — Велели, чтоб к полудню на ферме быть. Товарищи из Баку приехали, кино снимать. Повезло вам — по телевизору показывать будут.
Коровы глянули на небо, увидели, что не только еще не вечер, но даже еще не полдень, и протестующе замычали. Палка со свистом описала круг в воздухе, и коровы, сообразив, что дело плохо, умолкли…
По тому, как сердито взглянул на него заведующий фермой, Алемдар понял, что запоздал. При посторонних Дерках не мог отругать его, но по лицу ясно было — недоволен. «Плюешь на мои распоряжения! Хочешь, чтоб люди подумали, на ферме никакого порядка?»
Гостей было четверо, впрочем двоих вроде бы и не назовешь гостями. Бахрама, водителя «ГАЗ-59», Алемдар видел здесь частенько. Если кто-нибудь из райкомовских работников в зимнюю распутицу хотел посетить ферму, всегда приезжал на Бахрамовом газике. Парень в шляпе и при галстуке, то и дело шептавший что-то Деркаху, тоже был знаком Алемдару. Это был Хази-муаллим — один из райкомовских работников, его даже старшие по возрасту уважительно называли муаллимом.
Остальных двух Алемдар не знал, но сразу понял, что тощий парень, сидевший на деревянном ящике, и другой, коренастый, восторженно глазевший по сторонам, — из Баку.
Хази-муаллим подошел к коренастому.
— Эти каменные дома мы построили для работников фермы. Конечно, у них и в деревне хорошие дома. Дети там учатся, в деревне.
Но коренастый мужчина вроде бы и не слышал Хази. Широко открыв рот, словно только что опалил его перцем, он набрал полную грудь воздуха, перевел дух и сказал:
— В таких местах жить — сто лет проживешь!..
Алемдар понимал, что сказать это может лишь горожанин, только человек, приехавший из большого города, может с такой жадностью глотать воздух. Сам он всю жизнь провел тут, на горных пастбищах, всегда дышал чистым воздухом и ни разу в жизни не задумался, какой он, этот воздух…
Парню, сидевшему на ящике, вроде ни к чему были ни воздух, ни просторы. Сидел и палил сигареты: одну от другой прикуривал. Пальцы будто хной выкрашены, крупные редкие зубы почернели. «Зря парень себя изводит, — подумал Алемдар, — столько дыму в нутро тянуть. И так в чем душа держится!»
Дерках подошел к Хази-муаллиму, осторожно коснулся его руки.
— Стадо в коровник загнать или?..
Хази-муаллим покачал головой.
— Не надо. В коровнике темно, нельзя снимать.
Дерках обернулся к Алемдару.
— Пригнать! К коровнику! — громко скомандовал он, словно перед ним был не один-единственный пастух, а целая толпа народа.
Дядя Алемдар согнал скотину к длинному каменному коровнику и тут заметил, что вокруг коровника все выметено, вычищено, от навозных куч и следа не осталось.
Хази-муаллим снова приблизил рот к отвислому уху Деркаха, что-то шепнул. Дерках подошел к коровнику и крикнул в большое окно:
— Выходите!
В дверях появилось несколько человек, одетых в белые халаты. В руках у каждого сияло чистотой ведро. Поначалу Алемдар даже и не узнал этих людей, решил — привезли откуда-то. Но вгляделся и увидел: свои, все с фермы, только уж больно вид у них переменился. Наби-Усач вышел вперед и встал перед доярками. Он, похоже, смущался малость и от смущения все улыбался. Наби и родился, и вырос здесь, на ферме, теперь, слава богу, имел уже четверых детей; он был знатным дояром, ни одна женщина не могла угнаться за ним.
Навалившись грудью на посох, дядя Алемдар удивленно разглядывал людей в белых халатах. Увидел среди них жену и не стерпел — рассмеялся.
— Ох, Савад! До чего ж ты в этом халате на ветеринаршу похожа!
Савад глянула на мужа, прыснула, потом кинула взгляд на завфермой, видит: не по вкусу начальству смешочки, и не стала больше глядеть на мужа.
Дерках подошел к коренастому. Устремив вдаль круглые глаза, бакинец старательно дышал полной грудью. Выдохнул, перевел взгляд на красноватое лицо Деркаха.
— В таких местах жить — сто лет проживешь!..
Дерках молча кивнул на собравшихся перед коровником доярок. Только теперь коренастый вроде бы вспомнил, зачем они здесь. Видит, коровы стоят, траву пощипывают, перед ними люди в белых халатах, в руках ведра. И, обернувшись к сидящему на ящике тощему парню, сказал:
— Можно начинать.
Тощий не спеша поднялся с ящика, бросил на землю окурок, примял его носком ботинка. Наклонился, чтоб вынуть из ящика аппарат, и тут на него напал кашель. Дядя Алемдар слушал, как из впалой груди парня вырывается сухой, хриплый кашель, и думал: «Ишь как его бьет, ему бы молоко горячее по утрам пить, очень при кашле помогает».
Коренастый, показывая руками, что-то объяснил женщинам, и все сразу пришло в движение. Возле каждой коровы присела на корточки доярка. Савад пристроилась возле той, со звездочкой. Корова стояла отвернувшись: ни траву не щипала, ни смотреть ни на кого не смотрела.
Коренастый поднял руку:
— Приготовились!.. Начали!..
В ведра, журча, полилось молоко, ведра позвякивали, казалось, дождь бьет по железной крыше. Дядя Алемдар подошел к Хази-муаллиму.
— Нельзя было на пастбище коров снять? — негромко, чтоб не слышали гости, спросил он.
— Товарищей прежде всего интересуют новые коровники, — так же тихо ответил Хази-муаллим.
Алемдар хотел было сказать, что бессовестно это — с полдня скотину с пастьбы угонять, но и рта открыть не успел, потому что та, со звездочкой, вдруг как поддаст копытом и опрокинула ведерко. Савад ее и так и сяк — знать ничего не желает. В другое время Савад сумела бы уговорить, улестить корову, но при чужих людях из Савад — хоть ей голову режь! — слова не выжмешь.
Алемдар отшвырнул посох и бросился к корове. По голове погладить, холку потрепать хотел, но коренастый как зыкнет: «Куда?! Зачем в кадр лезешь?!» — дядя Алемдар так и замер на месте.
Поздно замер. Тощий парень поставил на землю аппарат, начал сердито чиркать спичкой, и дядя Алемдар понял, что испортил дело. Дерках с укором покачал головой. Один Хази-муаллим улыбался. Поэтому дядя Алемдар к нему и обратился:
— Видал, фокусы выкидывает? — Он смущенно покачал головой, поднял посох и подумал, до чего ж зловредная скотина, помнит, что по боку ее огрел.
Коренастый сделал знак дояркам, те взяли ведра и отошли в сторону. Хази-муаллим подозвал Усача, достал из кармана листок и стал медленно, слово за словом читать, что там было написано. Наби-Усач слово за словом повторял то, что ему читали, — учил выступление.
Потом коренастый взял в руки какую-то железную штуку, похожую на посох с набалдашником, поднес набалдашник ко рту Наби, и тот начал медленно произносить только что заученные слова:
— Наша молочная ферма одна из передовых. Я обслуживаю семнадцать коров. В настоящее время работаю в счет будущего года. Мы создали хорошие условия для животных…
Наби говорил, а Хази-муаллим следил глазами по листочку и согласно кивал головой.