Зеленая ночь — страница 32 из 39

— Бог даст, на следующий год клевер посею. Лучше нет корма.

— Да брось ты! Одна-единственная корова, и из-за нее клевер сеять!..

— А чего? Вот бог даст… — Отец листал тетрадку мальчика. — Обязательно посею… Ну так что ж тебе нарисовать? — Он улыбнулся Джейхуну. — Хочешь, поле нарисую?.. Вот, смотри… — Старик не спеша водил по листу красным карандашом.

Впервые за последние дни у Акбара вдруг стало радостно на душе, и от радости этой перехватило дыхание. Он знал, что, если заговорит сейчас, получится выкрик. Так было в детстве, когда отец покупал обновку: что-то делалось с глоткой, и, как ни старался он говорить вполголоса, обязательно выходил крик. «Слава богу, не знает он ничего! Не знает о своей болезни. Надеется жить. А надежда — это такая вещь!..»

Детский смех оторвал его от раздумий. Мальчик хохотал, глядя на рисунок. Скирда, которую Абдулла изобразил на поле, больше была похожа на холм, а человек с серпом в руке и вовсе не получился.

Акбар, улыбаясь, взглянул на мальчика и вспомнил, как по вечерам отец проверял у него уроки. Когда-то, еще до рождения Акбара, отец был учителем в первом классе — настоящих учителей в деревнях можно было тогда пересчитать по пальцам. Потом учителей стало достаточно, в Абдулле уже не было нужды, он стал работать в сельсовете, по все по-прежнему звали его учителем.

…Акбару было два года, когда умерла мать. Отец сам кормил его, стирал ему белье. А когда Акбар немного подрос, он заметил, что некоторые подсмеиваются над отцом: «Учитель Абдулла сам глину мешает…», «Учитель Абдулла лучше женщины готовить умеет…» Представляя кому-нибудь Акбара, иногда говорили: «Учителя Абдуллу знаешь, его сын», «Абдуллу-великомученика знаешь, вот его сын».

Двадцать шесть лет тянул отец лямку вдовца. Выучил сына, женил его, у него уже был внук Джейхун.

— А теперь нарисуй машину… «Волгу»! — мальчик перевернул страницу.

Абдулла улыбнулся и вдруг задумался, глядя в окно. Поезд миновал длинный дощатый забор. Старик шевельнулся, ткнул пальцем в окно:

— Красиво — дощатый забор… Каменная ограда — не то. Этот покрасить можно… А смотри, какие тут деревья!.. Дрова из них!..

— Я вижу…

«Думает о дровах… Не придется ему погреться их теплом… И как мы все будем без отца?..» Акбар словно сейчас только понял, какая это будет огромная потеря. Ему вдруг показалось, что на следующий день после смерти отца все сразу развалится, деревья в саду повалятся набок…

Как сказал старый врач: «Жить ему всего ничего». Акбар вздохнул. «Ничего… ничего… ничего… ничего…» — стучали колеса.

— Значит, «Волгу» нарисовать?

— Нарисуй, дедушка Абдулла!

— Холодно стало! — мать набросила мальчику на плечи шерстяную курточку.

— Не хочу! Мне жарко!

— Ты холода берегись, — наставительно говорил Абдулла, рисуя в тетрадке мальчика. — Вот я не остерегся, схватил простуду. Видишь, какой стал худой, бледный? И дышать трудно. Врачи в районе даже и лечить не стали. Запустил, говорят, болезнь… Да, милый, простуда — штука плохая… Берегись простуды.

— Ой, чего это?! — Мальчик разочарованно надул губы. — «Волга» такая не бывает!

Акбар, вытянув шею, взглянул на отцовский рисунок. У него перехватило горло. Снова взглянул: на белом листе красовался рак. Красный, красный. Казалось, он сейчас поползет…

Акбар глотнул подступивший к горлу комок и взглянул на отца. Мутные глаза измученного болезнью человека глядели печально и безнадежно. А на тонких морщинистых губах играла веселая улыбка…

ФАНТАЗИЯ

Парень стоял в дверях уже давно. Появившись, он сразу же громко поздоровался, но заведующий отделом писем, похоже, не заметил его и, держа перед собой машинописную страницу, внимательно вчитывался в текст. Молодая блондинка, сидевшая за большим столом справа, беспокойно поглядывала то на парня, то на заведующего отделом. Она видела, что парень смущен, и ей было неловко, ей хотелось, чтобы заведующий поднял наконец голову, взглянул бы на посетителя, стоявшего в дверях.

— Это, кажется, к вам товарищ… — сказала она наконец тоненьким голосом, соответствующим ее хрупкому сложению.

Парень взглянул на блондинку, так похожую на красоток, что стоят в витринах магазинов, и с удивлением заметил, что девушка покраснела. Ярко-розовые пятнышки румянца проступили на ее бледных щеках.

— Это товарищ… — снова начала она.

Заведующий отделом вскинул на парня большие, навыкате глаза с покрасневшими белками, но, кажется, не увидел его, поглощенный только что прочитанным. Когда же он наконец вернулся к действительности, то прежде всего заметил пышную шевелюру. Волосы были больным местом заведующего отделом. Каждое утро сердце его обливалось кровью, потому что каждое утро он оставлял на подушке щепотку своих волос и понимал, что на их месте уже не вырастут новые.

«На что ему столько волос? И ведь цены им не знает?» — с досадой подумал он, глядя на тщательно причесанные волнистые густые волосы, вспомнил, что на дверях висит табличка: «Прием посетителей с двух часов дня», и так как до двух было еще далеко, первым его побуждением было отослать парня. Но он окинул взглядом широкие в полосочку брюки, пиджак с торчащими плечами, аккуратно повязанный галстук посетителя и подумал, что этот вышедший из моды костюм долгое время пролежал в сундуке и парень надел его впервые, так же как впервые в жизни повязал нынче галстук.

— Я вам письмо послал, — торопливо сказал парень, боясь, что этот человек снова уткнется в бумагу.

Тут заведующий отделом заметил, что густые волосы посетителя уже чуть побелели на висках, и подумал, что ему лет тридцать пять.

— И когда же вы послали свое письмо?

— Неделю назад.

Заведующий отделом сердито фыркнул. Каждый день отдел получает больше сотни писем. Могут они ответить за неделю? Скрывая досаду, он отвел взгляд от грубоватого смуглого лица.

— В свое время вы получите ответ.

Парень судорожно глотнул, и сотрудница отдела, похожая на красотку с витрины, увидела, как из ворота нейлоновой сорочки выпер острый кадык. Парень хотел что-то ответить, по промолчал.

— Понимаете… — он дважды несмело кашлянул, — я приехал издалека… Отпросился… Может быть… — Глаза у него были полны мольбы.

Не думая уже о том, что заведующий отделом будет ругать ее за самоуправство, девушка вынула из стола журнал регистрации почты.

— Как ваша фамилия? — спросила она, листая журнал.

— Коюшев. Гумбет Коюшев.

Девушка водила пальцем по строчкам, а парень стоял над ней и следил за ее пальцем.

— Вы писали из деревни Кабирли? — Палец задержался на середине страницы.

— Да, да! — обрадованно отозвался он. — Из Кабирли. Я механизатор, — добавил парень, полагая, что к механизаторам в редакциях относятся с особым уважением — нет журнала или газеты, где бы каждый день не хвалили механизаторов.

Девушка встала и, достав из старого шкапа толстую папку, отыскала среди пачки писем одно и положила его перед заведующим отделом. Тот взглянул на нее с холодным удивлением, потом перевел взгляд на парня, запыхавшегося от нетерпения. Взял листок, вырванный из тетрадки в линеечку, и стал читать:

«Уважаемая редакция! В последнем номере вашего журнала помещен цветной рисунок. Называется «Победа». Там показывается разгром нашими войсками фашистского логова. И на стене подписи, сделанные нашими солдатами. Среди этих подписей одна азербайджанская — Мархамат Коюшев. Это имя моего отца. Уважаемая редакция, я точно уверен, что это написал отец. Не мог другой написать. Во-первых, Мархамат — имя редкое. Во-вторых, мы получили известие, что отец мой пропал без вести в последние дни войны. Это же быть не может! Пропасть, когда конец войне! Я уверен, что мой отец Абульфат оглы Мархамат Коюшев дошел до Берлина. И написал на стене свою фамилию. Почерк-то ведь его, он был малограмотный, по буквам расписывался. Уважаемая редакция! Говорят, будто из нашей деревни никто не дошел до Берлина. Я это представить себе не могу. Такая большая деревня, и чтоб ни один не дошел!.. Это мой отец точно, вот только потом что случилось? Почему он с войны не вернулся? И еще, уважаемая редакция, может, город на картинке не Берлин? Тогда скажите — какой? Очень вас прошу, ответьте мне как можно быстрее. С нетерпением жду ответа. Матери еще ни слова не сказал. Выяснится, тогда обрадую.

Коюшев Гумбет Мархамат оглы. Механизатор. Деревня Кабирли, 20 марта 1978 года».

Несколько дней назад, читая сотруднице это письмо, заведующий и смеялся и злился. «Надо же, не отличить фотографию от рисунка!..» Сейчас злости не было, но и смеяться не хотелось. Рисунок он помнил. Рисунок был помещен к годовщине Советской Армии. Хороший рисунок, Теюб-заде делал: на крыше рейхстага трепещет красное знамя, а внизу на полуразрушенной стене бесчисленные солдатские подписи.

— Да… — Заведующий отделом вернул девушке письмо и почесал подбородок. Так не хотелось разочаровывать парня, и он искал слова помягче. — Понимаете… — Заведующий отделом улыбнулся, пригладил редеющие волосы. — Это рисунок. Не фотография. То есть… не правда.

У парня округлились глаза. Всем телом подавшись вперед, он большими ладонями уперся об угол стола.

— Как — не правда? — Он снова судорожно глотнул, и снова кадык выпер из-под нейлоновой сорочки. — Там же написано… Имя моего отца. И почерк… Малограмотный…

Заведующий отделом покачал головой.

— Это рисунок, понимаете. Работа известного художника Теюб-заде. Все имена придумал он сам.

— Художническая фантазия, — виновато улыбаясь, прибавила сотрудница отдела.

Парень резко обернулся к девушке. Теперь у него был совсем другой взгляд: вместо надежды и робости — отчаяние, возмущение, гнев… Сотруднице стало не по себе, и она пожалела, что вмешалась в разговор.

— Какая может быть фантазия?! — раздраженно бросил парень. — В таком деле — фантазия!.. Там имя моего отца! И написано его рукой!

Ни девушка, ни заведующий отделом не ответили. Парень не уходил. Он будто застыл на месте. Не было у него сил выйти из этой комнаты. Хорошо хоть, не сказал никому. Ни матери, ни председателю… Только Садаге. На улице сидит, ждет…