— Завидная у вас память… — Женщина улыбнулась вошедшим мужчинам и, ничего больше не сказав, пошла им навстречу.
Насир был обескуражен. Лысина и подбородок у него покрылись капельками пота.
— Бывают люди… — задумчиво сказал он. — Мы же ей каждый день по пятерке на чай давали. Один раз он ей десятку сунул. И не помнит!.. А?.. Мне человек десять копеек передаст, я ему десять раз «спасибо» скажу. А этим сколько ни дай, все равно рожу воротят: «Не помню что-то…» А на чай давать нужно. Нужно. С утра до вечера на ногах, а посетители попадаются — на козе не объедешь! Ладно, Алибала, пошли. Главное — дело сделали. Пошли, спать пора, завтра дорога долгая…
Дорога и правда была долгая, и за всю эту долгую дорогу Насир ни разу не встал с места, сжимая в объятьях зеркало. «Разобьешь», — говорил он Алибале, если тот предлагал подержать. Когда автобус подпрыгивал на рытвинах, Насир напряженно выпрямлялся, чтоб не трясти зеркало. Не в состоянии достать платок, он склонял голову набок, поднимал плечо и вытирал щеку о плечо. Потом — другую…
Есть он тоже не выходил. На стоянке Алибала принес ему из столовой пендир с чореком и покормил, как малого ребенка.
— Ладно, — Насир улыбнулся, — главное — дело сделано.
Наконец приехали.
— Не торопись, — сказал Насир. — Пусть выйдут. Толкнут ненароком…
Когда автобус опустел, он наконец, кряхтя, поднялся с места. Ноги и руки затекли, поясницу ломило. Насир сделал шаг, другой и вдруг — будто кто вырвал из рук — уронил зеркало на пол. В руках осталась только намокшая от пота упаковочная бумага. Замерев в дверях, Насир бросил взгляд на Алибалу, потом на осколки зеркала… Швырнул бумагу на осколки и без сил опустился на сиденье. Прошло минуты три, Алибале казалось, что Насир вечно будет сидеть, глядя на осколки зеркала. Но тот поднял голову и негромко сказал:
— Ты иди домой. Скажешь, Насир отправил меня, а сам остался в Баку. Скажи, зеркало будет. А я прямо сейчас в Агдам, поездом поеду. Бог даст, завтра буду в Баку… Иди, сынок, передай брату, пусть будет спокоен… Я с тобой не вернулся, остался в Баку. Понял? — Насир подмигнул Алибале и улыбнулся, так улыбнулся, что у мальчика тоже дрогнули в улыбке губы.
ГОЛУБОЙ СОН
«Не было б этой проклятой остановки!.. Содрать асфальт, перепахать, засадить тополями!..» Зейнал думал так каждый вечер, хотя понимал прекрасно, что, даже если от этой автобусной остановки не останется следа, легче ему не станет. Будет ждать своего автобуса в другом месте, на другой остановке. Когда живешь в одной стороне города, а работаешь — в противоположной, поездок этих не миновать. И, пока держат его ноги, пока не прервалось дыхание, обречен он ждать своего автобуса. Мало того, и после смерти не избавиться ему от городского транспорта; кладбище так далеко от дома, что немыслимо нести тело на плечах. Правда, та поездка будет намного комфортабельней: гроб поставят на большую открытую машину с обтянутым кумачом бортами, и никто не будет толкать его в спину, наступать на ноги…
Зейнал свернул за угол, к остановке. Народу, как всегда, — ступить некуда, и все беспокойно посматривают туда, откуда должен появиться автобус. Как всегда, Зейнал начал заводиться, и, как всегда, начало давить в груди. И непонятный, но привычный уже страх охватил его. Крепко сжимая ручку старого портфеля, он положил левую руку на грудь и не спеша, мелкими шажками направился к остановке.
Он пристроился с самого края очереди, но, правда, не знал, начало это или ее конец. Сколько лет ждал он по вечерам автобуса на этой остановке и никогда не мог понять, где конец, где начало очереди.
Мимо, шурша, катили машины — «волги», «жигули», «москвичи». Некоторые были совсем пустые, в других по два-три человека. «Вот бы машину! — с завистью думал Зейнал, глядя на людей, небрежно развалившихся на сиденье.
Солнце садилось, но дышать было нечем. Капли пота скользили за шиворот и, щекоча спину, скатывались вниз. Ручка портфеля была совсем мокрая. Зейнал взглянул на электрические часы: ровно двадцать минут торчит он на остановке. «И кто тут их повесил, проклятые?!» И сразу же одернул себя: когда он раздражался, сильнее начинало давить в груди. «Счастливая Джейран-ханум: от дома до работы ста метров не будет…» Пока не появился автобус, Зейнал все думал о Джейран-ханум, остро завидуя ей.
Показался автобус, и в толпу словно бросили бомбу. Автобус еще не остановился, а уже был облеплен человеческими телами. Толпа разделилась на два бурлящих потока: у передней и задней двери. А водитель, подлец, нарочно медлил открывать двери. Конечно, вперед прорвались те, кто покрепче, посильнее. «Живым бы уйти!» Зейналу удалось спиной выбраться из толпы и поставить между ног портфель.
Автобус отошел, набитый до отказа, но народу почти не убыло. «И откуда берется столько людей? Как муравьи. Минута — и снова полно».
Зейнал взглянул на часы: ну вот, пятьдесят минут проторчал. А будь у него машина, он за эти пятьдесят минут мог свезти жену и детей в Пиршаги — на пляж. Да нет, не за пятьдесят — за сорок. Можно считать, уже десять минут жена с детишками плещется в зеленоватых волнах Каспия, а сам он полеживает возле машины, наслаждаясь сухим теплом песка. Уже десять минут, как он отдыхает, начисто забыв о дневной усталости.
Во второй автобус набилось столько, что нельзя было закрыть двери. Зейнал посмотрел на людей, гроздьями висевших на подножках, и пальцем стряхнул с носа капельки пота. «Счастливая Джейран-ханум!»
Когда много лет назад Зейнал поступил работать в архивное управление, первый человек, с которым он познакомился, была Джейран-ханум. И вот уже двадцать лет сидит она за столом по левую сторону от него, и не поймешь, изменилась она за эти двадцать лет или нет: такая же быстрая, подтянутая, ладная, все тот же низкий голос, те же живые глаза. Даже очки те же: толстые стекла в золотой оправе. Вот только волосы… Двадцать лет назад они были как старое серебро, а сейчас белые, как хлопок. Джейран-ханум одинока — никого на свете. Она не держит ни кошки, ни собаки, ни попугая. Мало того, что она не вышла замуж, при ней вообще нельзя заводить разговор о семейной жизни, потому что мужчин, а больше того женщин, любящих мужа, Джейран-ханум презирает всей душой.
Смысл жизни был для Джейран-ханум только в работе. Она никогда не опаздывала на работу, но и не засиживалась после шести. Порой Зейналу приходило на ум, что Джейран-ханум где-нибудь тут и родилась, в полутемных подвалах архивного управления, и тут же когда-нибудь отдаст богу душу.
Подошел автобус, и Зейнал ощутил, что сжат со всех сторон и его несет к двери. «Ну все: или сдохну, или попаду в автобус!»
Обеими руками он обхватил портфель, и портфель крепко вдавили ему в живот. Вслед за толстухой с двумя большими корзинами Зейнал втиснулся в автобус.
Он был почти счастлив, но счастье продолжалось недолго. Вплотную прижатый к мощной спине толстухи, он чувствовал, что все люди, сколько их есть — с боков, спереди, сзади, — висят у него на плечах, и стоит ему шевельнуться, они посыплются друг на друга, как кирпичи рухнувшей стены.
Рука, сжимавшая ручку портфеля, онемела. Острый край корзинки впился ему в коленку.
— Пожалуйста… подвиньте корзинку… Немножко…
— Куда?! — заорала толстуха. — Куда я ее подвину?
— Но она мне впилась в колени!
— В колени ему! Мужик называется!
Зейнал умолк, понимая, что продолжать бессмысленно, но было поздно.
— Мужики пошли! — орала толстуха, все больше входя во вкус. — Не мужчина, а сливочное мороженое: тронешь рукой — тает. Нет терпения, не лезь в давку!
Коленку резало, как ножом. Спина ныла от неподвижности. Зейнал попытался податься в сторону.
— Эй, чего крутишься? — тяжелая рука легла ему на плечо.
Но Зейнал уже не обращал внимания ни на голос, ни на тяжелую руку его обладателя. Стиснув зубы, он изловчился, вылез из-под навалившихся на него тел и стал боком к проходу. Пот, струящийся из-под бровей, заливал лицо, глаза щипало…
Прямо напротив Зейнала было открытое окошко. За окошком тянулись тротуары, мелькали деревья, шли люди, лица которых он не мог различить. Черная «Волга» поравнялась с автобусом. Рядом с водителем сидел мужчина, похожий на Зейнала: такого же возраста и сложения. Задние сиденья были пусты. Откинувшись на спинку, мужчина сидел в удобной, непринужденной позе, но, похоже, устал: глаза у него были как у пьяного…
Беспрерывно сигналя, черная «Волга» проскользнула мимо, унося дремлющего на переднем сиденье пассажира.
«Все! — Зейнал сдул капли пота с верхней губы. — Покупаю машину!»
Дома мысль эта не только не оставила Зейнала, наоборот, завладела всем его существом. За ужином, когда и разговоры, и мысли вроде бы были о другом, черная «Волга» с дремлющим на переднем сиденье человеком упорно стояла перед его глазами. «Куплю! Возьму и куплю машину!» Зейнал даже вздохнул облегченно, представив себе, что никогда больше не сядет в проклятый автобус.
Шафига убрала посуду, принесла чай.
— Я покупаю машину, — сказал Зейнал, когда она поставила перед ним стакан с чаем.
Жена и бровью не повела. Руфат и Назиля строили в уголке дом и, похоже, просто не слышали его заявления.
— Я покупаю машину! — громко повторил Зейнал.
— А ты с ума не сошел? — Шафига ласково улыбнулась.
— Почему? Все покупают!
— Папа, а какую ты купишь? — крикнул из своего угла сын.
«Действительно, а какую?» Как-то он не подумал. Просто забыл.
— «Жигули», — ответил Зейнал. — Надежная машина.
— Урра! Урра-а!
Ребята подняли немыслимый крик, и крик этот немножко отрезвил Зейнала. Он взглянул на жену, та все еще улыбалась, грустно и недоверчиво. Ему не понравилась ее улыбка.
— В чем дело? — сердито спросил ее Зейнал. — Ты что, не веришь?
— Ну, если ты нашел клад…
Зейнал стал обдумывать, как ответить жене, но тут к нему подскочили ребята.
— Папа, а какого цвета?
— Папа, какого?!