Я очень плохо помню, как трясущимися от страха руками писала, куда-то звонила. Как приехали сотрудники ГБДД, поставив между мной и потоком машину с мигалкой, как подтянулся на эвакуаторе уже знакомый владелец кустарного сервиса в Маньково-Калитвенском Эдуард, взявший до Каменск-Шахтинска всего лишь 13 тысяч рублей. Не помню, как доехали, выгрузились. Как зашла в номер и на экране телефона увидела СМС. Писала какая-то дама. Сообщала, что мой парень на самом деле — ее парень, слала скрины переписок, какие-то видео, где стреляли в воздух «мои» пацаны, а один, самый важный для меня из всей этой толпы, поздравлял ее с Новым годом и называя «моя любовь».
Мир сделал резкое движение и замер: в стерильной белизне гостиничного номера я понимала, что моя жизнь сейчас изменится окончательно и бесповоротно. В голове уже взлетал самолет и билет в один конец был заботливо вложен в загранпаспорт. Улетать не было бегством от себя в моей картине мира. Улетать было спасением от повтора. Я поставила на черное, а выпало — зеро. Все, кроме обмана, может продолжаться. Кроме обмана и нелюбви. Потому что ее невзаимной не бывает.
Вдох-выдох. «От меня что нужно? Крепостное право отменили в 1861-м, рабство в 1864-м. Берите, несите. Если он не против».
В ответ — оскорбления и какие-то идиотские скрины из прошлой довоенной жизни.
Пишу «нашему парню». Высылаю ник, прошу связаться со «своей девушкой» и убрать ее от меня. Параллельно пишу Ангелу Дмитрию — у нас их уже пятеро. Евгений, Михаил, Дмитрий. Оля и Алена. Имя им — светлый легион.
«У меня заглохла машина под Каменск-Шахтинском. Можете помочь?»
Он сказал — при любых форс-мажорах писать ему не раздумывая.
Женя, тогда еще подруга бойца из отряда, с которой мы едем «за ленту», с соседней кровати звонит своему тезке, подписчику нашего канала, в Горячий Ключ, выискивая назавтра кого-то, кто отвезет нас «за ленту». Обратно поездом. Или — с эвакуатором. Желания ехать в Луганск у меня нет. Скрины доходят до получателя и раздается звонок.
— Пожалуйста, не унижай себя и меня оправданиями. Я отправлю завтра все и уеду.
— Лена, пожалуйста, послушай. Она не имеет ко мне никакого отношения. Это — далекое прошлое, которое вернулось, когда пошла пресса, медийка, интервью на RT. Да, мы общались. По делу и только, но все закончилось задолго до нашего знакомства.
Знаменитых все любят. Знаменитых любить легко, престижно, модно. Интервью на RT было моей гордостью, моим выстраданным ребенком. Диана, главред одного из отделов холдинга, просто сказала как-то: давай сделаем! И мы сделали. Несмотря на переводы внутри. Несмотря на сложную цепочку согласований. Цейтнот. Мир за одну ночь узнал, кто стоит за подписью «Ваш Снайпер» на нашем телеграм-канале. Человек, которому суждено было стать одним из самых (если не самым) известных командиров этой спецоперации. Я так хотела, я горела этой идеей. Мне были нужны моя песочница и эти игрушки. Которые давали нам обоим силу жить внутри ада, сохраняя свой собственный творческий оазис. Пигмалион, сотворив Галатею, сел и заплакал: потому что не было в мире ничего прекраснее. Прекраснее, чем взгляд на свое собственное творчество, воплощенное в реальной материи. Чем взгляд на отражение Творца внутри себя. Любил ли он Галатею? Нет, он любил свой труд, свои иллюзии и восторгался ей не потому, что прекрасна была она, а потому, что прекрасен был божественный образ, заложенный в его творении. А Галатея, как все из камня, вполне возможно, была просто бессердечной эгоистичной теткой. Но ее миссией было показать красоту Творца.
— Почему я должна верить тебе, а не тому, что написано в скриншотах вашего диалога?
— Потому что я люблю тебя.
Я столько раз представляла себе, как это прозвучит однажды. Согласно моей теории, невзаимной любви не бывает. Великий мистик Гурджиев говорил, что абсолютная любовь вызывает то же в ответ. Тогда как желание обладать рождает отторжение. Обладать я не хотела и не хочу до сих пор никем и ничем, а вот играть в одни игрушки было так здорово. Так было прекрасно создавать вместе легенду, историю, огромную семью. В этом было столько Бога, счастья, радости. В самом начале я знала, для нас возможны два варианта развития событий: или любовь родит любовь, или мы расстанемся, теперь уже окончательно и навсегда. Но сейчас, когда в моей песочнице бушевало цунами, вызванное чужой завистью, ревностью и желанием сделать мне, абсолютно незнакомому человеку, как можно больнее, лишь бы перестало голосить свое эго — эти слова, произнесенные вслух, почти ничего не значили. Я и так это знала. Раньше, чем услышала. Но я слишком хорошо помнила ту ночь, когда было снято то видео. Новый год. Я уже перестала тогда пить спиртное. Тревога и алкоголь оказались совершенно несочетаемы. Он позвонил и сказал: мы уходим на БЗ. Никого не успеваю поздравить по-человечески.
Но это видео доказывало обратное. Мне было так больно, что я кинула его в корзину и почистила ее сразу. Следом в блок улетела девушка. А трубка все повторяла и повторяла: люблю тебя. Только тебя. А это все было просто на спор.
Влюбленные слепы и порой кажутся глупыми.
И утром мы поехали в Луганск.
Поездка, которая могла бы стать самой теплой, превратилась в кошмар. Я все время плакала. А он был нежен и предупредителен, как никогда.
Я вернулась домой и перестала есть, спать. Мне было неинтересно. Ничего не интересно. Мне было больно не от того, что вскрылся какой-то обман. Другие мысли бродили в голове, рефреном повторяя на концах самых разных нейронных связей: «Этого всего могло не быть, просто не быть… если бы тогда, в 2018-м… или хотя бы… в 2019-м… этой боли могло просто никогда не случиться, если бы не тот вечер на Усачевском… Любовь просто не пришлось бы придумывать…».
В середине июня мы наконец-то забирали и отправляли «за ленту» долгожданную винтовку. День, который обещал еще в феврале стать радостным, победным, триумфальным — мы сделали это, мы смогли, прилетели Ангелы и подарили нам «Антиматерию» Лобаева, — как-то не задался.
— Как ты ее назовешь?
— Немезида.
— Да? — разочарованно молчу какое-то время, — но я думала, что…
— Нельзя называть винтовки именем любимых людей.
— Почему?
— Просто — нельзя. Примета такая.
Грин когда-то говорил то же самое. Ок, пусть будет Немезида. Ибо либо делай и бросай в воду, либо не шурши, когда по раздутому эго прилетает. Забрали с завода, передали. Фото на память с пацанами и суровой железной леди. Двумя днями позже видео и пост: «Благодаря тебе, эта винтовка стала возможной, и поэтому она должна носить твое имя… Я назвал ее Селена». Копаюсь в себе, пытаясь отыскать хоть что-то. Хоть какие-то эмоции. Где радость от получения желаемого? Только пустота. Щемящий вакуум. Жизнь скатилась до рефлексов и естественных потребностей. И снова очень много слез. Их никто не видит, но они — единственное, что приносит облегчение.
Рефлексия закончилась так же внезапно, как началась. Бывает так, что все вдруг собирается в одном дне и в одну кучу. В эти дни события начинают закручиваться прямо с утра.
Встаешь без будильника. Я по пальцам могу пересчитать, когда заводила его за эти два года. Если встать нужно рано, просто «забываешь» выпить накануне свою привычную горсть снотворного. 6.30–7.30 — подъем обеспечен. Пятнадцать минут на борьбу с немотивированной тревогой, и можно попытаться превратиться обратно из тыквы в человека.
Это был один из таких дней.
На Москву маршировала справедливость. Валился шквал СМС и звонков от тех, кто хотел что-то узнать, до тех, кто спешил «поделиться знанием». И где-то между этими полубессмысленными СМС, почти сразу, как я положила трубку после звонка Грина, который уточнял, не на той ли я сейчас стороне «ленты» и в должной ли безопасности, мне написала Маруська. Наша подруга, проводившая мужа-офицера в первые дни мобилизации на фронт. Еще не открыв сообщение, я уже знала, что там, и сухие спазмы будущих рыданий предательски сжали горло.
«…моего любимого больше нет…»
Потом эти слова будут повторяться часто и возвращаться в разных вариациях. От знакомых и незнакомых. Каждый раз, натыкаясь на них, сердце будет делать мертвую петлю и пропускать удары. Мозг — просчитывать варианты для себя. И только душа будет верить до последней секунды существования. В то, что все идет как надо. Что все будет как надо. Наилучшим образом. Верить отчаянно и страстно. И на фоне этих слов от другого человека все, что еще крало такое драгоценное время и было так важно в собственной жизни, — обиды, гордыня какая-то, — все покажется таким мелочным.
— Машка, я не утешу тебя ничем. Просто постарайся. Ради себя. Ты жива, значит, мы все еще нужны Богу. Ты жена офицера. Ради него, ради себя самой.
Еще недавно мы собирали ее мужу на новое имущество взамен того, что утонуло при наводнениях в районе Орехово-Токмачки. Так радовались, что удалось. И — все. Больше никогда. Никогда-никогдашеньки.
На этом фоне все эти «девушки» со своим тупым желанием быть причастыми к великому, к созданию которого они не имели никакого отношения, вдруг показались такими мелкими и незначительными, что меня отпустило сразу и окончательно. Что есть жизнь, как не способ радоваться здесь и сейчас тому, что все у тебя здесь и сейчас есть?
Мы все здесь — приговоренные смертники. Как будто кто-то поставил на паузу кадры из нашей личной «Зеленой мили». Когда за ним пришли, но еще не открылась дверь, еще не включен рубильник электрического стула. И ты не знаешь, что будет после того, как рука Бога нажмет на «кнопку». Будет ли следом приведен в исполнение приговор или зачитают оправдательное и выйдет помилование.
В тылу умирают дважды. Продолжая при этом дышать.
— Ты должна уважать его выбор. Выбор жить так, как он считал нужным. И выбор уйти так, как решила его душа.
Фраза, которую я повторяла самой себе все это время. Которую, как мантру, твердила четыре дня подряд в феврале, обнимая его рюкзак и запретив себе плакать.