Варза
Мы познакомились в мае и сразу сблизились до уровня давно знакомых хороших друзей. Есть такие мужчины, которые словно твои лучшие подруги. При этом с гендерной ориентацией у них, вероятно, все нормально, но иначе, чем друзей, ты их не воспринимаешь. Варза был один из таких мужчин в моей жизни. Сексуального подтекста — ноль. Уровень доверия — 100%. Однако казалось, что первое не устраивало его, а второе и вообще было зря. Не помню, в какой момент я поняла, что наши с ним ожидания от этой дружбы максимально разные. То ли когда он начал давать действиям другого какую-то негативную оценку, подогревая мои страхи и недовольство, вызванное накопившейся усталостью и бесконечными тревогами. То ли когда в ход пошла откровенная ложь. Или, может, когда в сердцах, в ноябре в Кременной, я сказала: «Уеду, а канал продам! Сил нет!» И Варза радостно ответил: «Конечно! Это лучшее решение, пусть поживут без тебя».
Могло ли решение оставить без поддержки тыла — в том числе материальной — боеспособное подразделение быть «лучшим»? И тогда я впервые включила режим наблюдения. Осторожного равноудаления от слишком тесной «дружбы».
— Кать, давай познакомим их с Мусей?
— Можем. Но мне кажется, затея не очень хорошая.
— Ну почему же? Она нам так предана, отряду, делу, нашей дружбе…
— Лена, я в это не очень верю. Слишком много в ней восторга и пафоса. Отдает уездным театром драмы.
Идея оказалась не просто не очень хорошей. Идея оказалась ужасной и привела к трагическим последствиям. Варзу с Мусей мы все-таки познакомили. Принесли их друг другу под елку на Новый год.
— Плохая идея, — Варза звучит очень испуганно, — я не хочу никаких отношений. Почти никаких… И она такая… не в моем вкусе вообще!
— Это же нефтегаз, дорогой! — В ход пошли запрещенные аргументы. — Мало ли что, а так хоть при валюте.
— Ну я не знаю…
Безнадежная влюбленность или природная жадность? Жадность победила. 2023 год доживал последние 6 часов. Мы сидим в маленьком селе почти на границе со старыми территориями России в гостеприимном доме родственников нашего Соловья. Я оставляю здесь машину на неделю и буду праздновать Новый год с моей фронтовой семьей. А после 4-го подъедет Катя и мы закончим эти каникулы вместе. Мы едим вкусный Галин борщ, гладим круглую кошку Глафиру, и надо успеть в Кременную до боя курантов. Выезжаем в ночь. Пока едем, я снова и снова прокручиваю в памяти этот год и думаю: как?
Как я оказалась на войне по абсолютно доброй воле?
Мои друзья из жизни «до» поделились на два лагеря. Одни считают меня кем-то вроде национального героя своих мещанских микромиров. Вторые уверены, что мой врач — психиатр.
Должен быть третий вариант. И он есть.
Я — жуткая трусиха.
Машина выезжает из Рубежного Впереди 5 километров и минимум три точки, куда прилетает рандомно и регулярно. Я покрепче сжимаю в руках Мелентия (плюшевого снеговика, которого мне подарила Галя, тетя нашего Соловья). Пару часов назад было весело, ясно, звездно и впереди — приключение. Въезжаем на заминированный мост. Как вдруг впереди из-за обломков леса поднимаются в воздух два снопа ярких красных искр.
— Ого, как красиво! — Я завороженно смотрю в небо.
— «Грады», — спокойно говорит Варза, — над нами пролетают к ним.
Я сползаю. Просто и молча сползаю под сиденье вместе с Мелентием.
С другой стороны, над лесом и кажется, что совсем рядом, рассыпается зеркальный сноп, только теперь искры — белые.
— А это уже не наши. И не «грады».
— А что?
— Кто бы знал. У них там всякого дерьма навалом.
Сердце пропускает удар, и я закрываю голову руками. Вокруг лес, ночь. Через 2 часа Новый год.
Любая внештатная ситуация парализует тело и разум. Меня нельзя выпускать никуда, где требуется хоть мало-мальская сосредоточенность в экстремальных условиях. Дайвинг? Мимо. Серфинг? Мимо. Может унести в океан, утопить, скормить акулам. Парашютный спорт, тарзанки — все, что дает хоть немного адреналина, мимо. О чем говорить — если мне не нравится вид лифта, я буду ходить пешком на 80-й этаж. Это невроз, и мы с ним лучше друзья с раннего детства. Дети гипертревожных матерей меня поймут. Бывают периоды просветления. В них я стала фрирайдером-горнолыжником, полюбила гонки на автомобилях и поборола аэрофобию вместе с лифтами. Научилась жить в доверии миру. И оказалась на войне. Поехала в Херсонскую область. Потом дальше. И однажды обнаружила себя там, где стволка работает по противнику из соседнего двора. Ну и противник в ответку метит в тот же двор. Иногда промахивается и попадает в наш.
Канонада не прекращается ни на секунду. К полуночи к ней уже адаптируешься полностью. Накрываем нехитрый стол с обязательной икрой — я вожу на фронт деликатесы, наплевав на мнение окружающих о стоимости полукилограмма черной икры. Красную дал наш Ангел Игорь. Многие из парней только тут попробовали икру впервые. А некоторые ели ее в последний раз. Поэтому для меня фраза «лучшее на фронт» — не пустой звук.
Ровно в 00.00 наши «грады» выпускают один за другим 40 пакетов по противнику со всех сторон. Салют удался. Мы чокаемся импровизированным «шампанским» — парни не пьют, сухой закон в отряде соблюдается строго. Едим салаты и икру, в духовке своего часа ждет утка. Не будь войны — обычный Новый год и даже салюты по звуку в Москве не отличить от артиллерийской канонады.
Приходят ребята. Я привезла подарки. Самые настоящие, как в детстве. Наш боец забирается на стул. Стул жалобно стонет под 120 килограммами живой массы.
— Итак, сейчас нам мальчик Сережа почитает стишок!
Я знаю точно наперед
Сегодня кто-нибудь умрет,
Я знаю где, я знаю как,
Я не гадалка — я маньяк!
«Грады» бахают. Салаты вкусные. Нам хорошо вместе. Второй год СВО подходит к концу. 2024-й начинается абсолютно сюрреалистично. Но это так и это не может быть иначе.
Катя приезжает 5 января. Собираемся с Варзой ее встречать. Выхожу из подъезда в Кременной. Еще не подъехал. Мне страшно находиться на открытом пространстве двора. Иррациональный абсолютно страх гонит меня под крышу, в мнимую безопасность закрытых пространств. Хотя я уже должна бы понять, что дом легко разбирается даже танковым снарядом. Ракетами — еще быстрее. А вот на улице шанс выжить есть. Пока я стою на пороге подъезда, подъезжает. Машет рукой — иди, мол, садись. Я делаю шаг из подъезда и застываю: во дворе, полном военных машин, на старенькой, еще советских времен детской площадке — два турника и пара качелей, на одной из них сидит мальчуган лет пяти. Он громко смеется и взлетает в небо. Рядом стоит его отец и раскачивает сынишку. В километре отсюда — первая позиция. И в соседнем дворе — работающая артиллерия. А на пороге подъезда стою я и боюсь проделать путь в 10 метров и еще секунд 30 подождать, пока машина тронется с места. Безвременье снова накрывает с головой. В этом мрачном январском дождливом дне картинка — смеющийся ребенок на стареньких качелях взмывает в небо, а где-то рядом отчетливо бухают «грады», кажется абсолютно сюрреалистичной. Жизнь снова прямо на моих глазах побеждает все. Войну, разруху, смерть. Не отводя глаз от отца с сыном, иду к машине. Медленно. Сажусь. Пропускаю мимо ушей какой-то вопрос. И всю дорогу я думаю об этих людях. Пытаюсь представить их жизни. Будущее. Но что-то важное все время ускользает.
Оставшиеся четыре дня мы просто ничего не делаем и полностью предаемся отдыху нормального человека.
Походы по «гостям», день тусуемся в Луганске. Приезжаем на автовокзал в «нашу» кафешку. Там нас уже ждет любимый Док. Без психиатра на войне как? Никак.
— Дооооок!!! — бежим обниматься.
— Ну как вы тут, девчонки?
— Отлично! А ты?
— Нормально. Я только в этих командировках и оживаю.
Док катается «за ленту» регулярно. Мирные, местные, военные… Люди, десять лет живущие в аду войны. Без психиатра как? Никак тут.
Вечером возвращаемся в Кременную. Идем в гости к соседям. Приезжает командир.
— Так, скоро у нас штурм. Идут все, кроме котов. Понятно?
— Мяу, — раздается из угла, где сидит Варза. Смеемся.
Каникулы подходят к концу. Нужно возвращаться — новая партия такой нужной парням гуманитарки сама себя не соберет. Тихо отмечаем Рождество в узком кругу.
— Что я еще могу для тебя сделать? — Ему, как и мне, тяжело расставаться. Хоть мы и не будем сидеть без дела ни одной секунды. Два года без отпуска дают о себе знать.
— Познакомь с новичками своими!
— Момент, — что-то пишет в телефоне, — будут через 15 минут.
Ровно через 10 в квартиру, ставшую сразу крошечной, как коробочка, вваливаются четыре огромных мужика в полном экипе.
— Командир, вызывал?
— Да. Раздевайтесь, будем есть борщ и оливье.
— Есть есть борщ и оливье!
— Знакомьтесь. Это Лена, моя девушка и админ нашего канала. А это…
— А это Катерина! — с восторгом протягивает один из бойцов. Катя испуганно вжимается в диван, вспоминая, где и когда на канале успела сцепиться и, возможно, даже забанить бывшего «музыканта». Мы смеемся. На столе появляется мой борщ и Варзин оливье. Сам Варза скрывается на кухне: у него телефонный роман с Мусей-Нефтегаз, голосовые сообщения на 50 минут каждое и рассеянный глупый взгляд человека, внезапно обнаружившего в себе романтические струны.
Все исчезает в мгновение ока. Парни благодарят, пьем чай. Смотрят на нас с любопытством: как же, дурочки на войну приперлись и сидят тут под обстрелами, как под грибным дождем. Расходиться никому не хочется, но надо: утром придет машина. Пора домой.
Ночью дождь перешел в мощный снегопад и с +8 похолодало до — 10. Машину носит по обледенелой дороге на лысой резине. У Тихого это первая зима за рулем. Где-то совсем рядом с гулким звуком в землю впивается снаряд. Уставшая земля привычно вздрагивает. Мелентий уже порядочно промят, но пока терпит.