Зеленые мили — страница 29 из 37

больше. И в сердце его тоже не было. Были только похожие один на другой дни сурка. Но каждый день из командировки куда-то туда писал Грин. Иногда звонил, и на час я выпадала из анабиоза. Он возвращал мне по кускам мою собственную жизнь, меня, мои опоры. И протягивал ту самую кислородную маску.


— Лена, помни, независимо от того, кто кого любит, вы нужны друг другу. У вас дело. Просто отложи пока личное. Все решится само. Ты не можешь их бросить. С ума, что ли, сошла? И кто их так будет опекать?

— Но я так не могу. Это не бизнес. Убери фундамент — и рухнет вся постройка. — Да и с любовью все не так однозначно казалось.

— Не рухнет. Тебе нужно масштабироваться и всегда иметь план Б, В и Г.

— Если у тебя есть план Б на жизнь, значит, твой план А просто дерьмо.

— Дурко твоя фамилия.

— Да-да, и твой новый позывной «Сука» все еще свободен.


План Б убивает план А, тот самый великий генеральный план, где ты все уже представляешь, где широкими мазками нарисована картина и выписаны тонкой беличьей кистью изящные завитушки узора сопутствующих явлений. Но есть один фокус, доселе не известный никому, кроме нас, странных, увлеченных, немного сумасшедших мистических прагматиков. Это выражение, подхваченное мной у одного чайного гуру — Дэна, как нельзя лучше ложится на мою собственную философию.

Чем больше ты думаешь о том, что должно свершиться, тем больше планов рождается в твоей голове. Как игра-тест по стрелочкам: «Вы любите лакричные палочки?» Стрелочка «Да», стрелочка «Нет». И в конце — хоба! «Вы — депрессивный психопат со склонностью к насилию». А все безобидно начиналось с вопроса о лакричных палочках.

С планами на жизнь та же история. Они имеют тенденцию никогда не осуществляться в виде планов. Бог смеется, и клетки на поле меняются прямо в процессе игры. Партнер негодует. Но Бог не обещал тебе ничего, и понятия «правил» игры существуют только в воспаленном воображении дуально мыслящего. Нет одной правды. И все происходящее — истина.

Чай горячий и пахнет вишней. Звезд не видно, но где-то поет сверчок. Это истина. Все остальное просто твоя правда. Либо резонирующая, либо нет с правдой тех, кого ты ей в итоге осчастливишь.

Мысленно я уношусь в зиму 22/23. Был ли у меня план? Никакого. Был страх. Требующий срочной трансформации. Никаких планов Б и Г. Я пошла по единственному доступному мне в данный момент пути.

Грин приехал внезапно и сразу ко мне. Глаза красные от усталости, веки воспалены. Так бывает, когда человек трет слипающиеся глаза изо всех сил, не давая себе уснуть. В руках какой-то пакет. Приехал убедиться, что в своем разочаровании я не схватила депрессию и не вышла в окно. Он приехал просто потому, что так в его системе координат было единственно верным. И еще потому, что хотел. Кто хочет, тот делает. Все остальное, все сложные заковыристые объяснения чужих не-поступков лишь ложная анестезия для приятия очевидного.


— Корми меня уже. Я 1000 километров за рулем просидел.

— Зачем?

— За надом. Не отвлекай человека, когда он ест. Чай пить будем уже или как? — аккуратно ставит пакет на стол. — Заехал вот. Еле вырвался. Наши все там.


На пакете надпись «Причал», и это может значить только одно: внутри самый лучший в мире «Наполеон». Все думают, любовь — это побеждать драконов во славу ее имени. Но иногда она обретает форму кусочка того самого «Наполеона», потому что однажды ты позвонил, а дорогой тебе человек плакал. И неважно, что на дворе ночь, и есть дела, и ты не принадлежишь сам себе, и позади 1000 километров без сна. Дорогой тебе человек плачет. Ему плохо. И ты не можешь дать ему то, что он оплакивает. Но можешь привезти «Наполеон».


Наливаю чай. На душе — удивительно спокойно и радостно.


— Правильно все, что легко, — сама не замечаю, как произношу вслух продолжение какой-то мысли.


Грин не согласен со мной. Для него мои «легкие пути» равны безумию. В его понимании человека из обезьяны сделал труд. В моем — некоторые ударники труда до сих пор не вышли из состояния homo erectus[9].


— Ну давай, расскажи мне, как тебе легко. Салют бахнул — и ты подскочила на полметра. Это от легкости?


А еще однажды я чуть не упала на землю при виде детского бумажного змея на другом берегу реки.


— Нелегко мне потом. В процессе у меня нет и не может быть иного выбора. Понимаешь? План А. Один по определению.

— Получить «химарем» в лоб? Отличный план. В твоем стиле.


В тишине летней подмосковной ночи его раздражение становится буквально осязаемым. Белеют костяшки пальцев. Слишком часто за эти годы он видел, как призрачная старуха, махнув косой, почти сносила мою дурную голову. Промахивалась. Но ледяной ветерок от взмаха оружия смерти касался его щеки.

Мы оба помним, как больно, когда… Но я имею только один план. А Грин убивает планом Б план А и умирает сам от плана В. Чтобы потом добрый Бог снова вернул его на исходные позиции. И так до тех пор, пока планов не останется вовсе.


— Смотри, что такое план Б по сути? Попытка сохранить то, что имеешь, из страха это потерять. Но ты потеряешь все, что потерять боишься. И будешь жить без всего, без чего «не можешь». «И у кого нет ничего, отнимется то, что имеется…» Замкнутый круг. Разомкнуть его можно только одним способом: делать то единственное, что приносит тебе радость. И не бояться без этого остаться.


Задача Того, Кто выше нас, не наказывать и не награждать. Его генеральный и единственный план — показать нам самих себя, настоящих. И чтобы мы себя полюбили.

Произнося фразу «Возлюби ближнего своего, как самого себя» обычно упирают на любовь к ближнему, забывая о порядке действий: нужно вначале вообще научиться любить. И для этого хороши все средства. Ибо «…у кого есть все, тому добавится».


— Философ, блин. Филосух, — смеется мой Грин, — Шекспир и племянники!

— Чем богаты…

— И какой у тебя план А?

— А вот это еще интереснее. Никакого.

— ?!

— План у Него. Я просто ему следую…

— Дурко твоя фамилия.


Плана у меня как не было, так и нет. Если я встала утром с кровати, есть сегодняшний день, ему достаточно заботы. Будет завтрашний — позаботится о себе сам.

Иногда я просыпаюсь утром и мне кажется, что война для меня так и не начиналась. Как будто ее вовсе нет. В эти ночи мне снятся какие-то удивительные и красивые сны. В них — китайские пагоды, буддистские храмы, соль на губах и вершины гор в снежных шапках на горизонте. И мы, какие-то совсем другие мы. Радостные как дети в ожидании Рождества. В этих снах все так хорошо и близко к Богу, что, проснувшись, я иногда не понимаю, где я и кто я.

Память возвращается не сразу. Я еще долго хватаюсь за ускользающие кадры, за струи тропических ливней, разговоры на незнакомых языках, за то полное и абсолютное состояние счастья. Но просыпаться все же приходится.

В такие дни я не смотрю по утрам в зеркало. Оттуда говорят, что за два года мы прожили столько жизней, сколько нам не положено ни по одной из религий.

И почему-то именно в эти дни обязательно звонит Грин. Однажды я спросила, нет ли у него в роду экстрасенсов.


— Шалом, Ленусик. Как ты?

— Там же?

— Да. Но позже.


К этому времени в кафе «супермаркета на районе» обычно пусто. Мы сидим далеко за полночь и рассказываем друг другу жизнь. Иногда произнося при этом какой-то минимальный набор фраз.

Люди, которые умеют говорить с тобой молча и понимать твою тишину, — Божий дар.

За окном времена года и даты на календаре сменяют друг друга. А мы все так же выбираем столик у окна, и усталый официант Дамир расцветает в улыбке, когда видит наши фигуры в пустоте ночного супермаркета.


— Ну как там?

— Страшно. Тревожно.

— Отставить. Сейчас везде страшно и тревожно. Не мальчики же они у тебя.

— Но и не коты о девяти жизнях. И от наших ничего не слышно?

— Нормально все у наших. Что с ними сделается?

— Лучше не знать, что может. Потому что сделаться может все.


Пьем кофе.


— Почему ты не с ними? Я же видела тебя тогда, в декабре. Ты как будто рожден для этого всего. И ты там — счастливый.

— Пей кофе молча.

— Говорить об этом ты себе тоже запретил?

— Ленусик, когда ты понимаешь в какой-то момент, что никакой другой жизни у тебя уже нет… что ты уже одной ногой шагнул туда, за черту, у тебя есть два пути. Шагнуть второй — и это будет финиш. В жизни останется только война и ничего больше. В мирное время ты просто больше не сможешь жить никогда.

— Но ты же смог.

— Я тебе зимой говорил уже. Мы — другое дело. Второй путь.

— Но…

— Без «но». Это сложнее намного. Остаться там — проще.

— Но зачем?! Если ты любишь то, что ты делаешь!


Он молчит и смотрит в окно. Там двадцать пять лет пролетают как кадры кинофильма на ускоренной перемотке. Ущелья в горах, пустыни, города, построенные в скалах, густые заросли тропических лесов, бесконечные поля, тот и этот берег и многое из того, о чем я даже не догадываюсь, а они никогда не рассказывают. Все это горит, взрывается и хочет тебя убить. Вдруг включается режим slow mo, и на этих кадрах молодой лейтенант с группой бойцов выносят из «волшебного леса» срочника. Он почти без сознания, штанина в крови, на месте берца — месиво из крови, костей, обрывков кожи. Я не знаю, кто эти люди, не вижу лиц, не понимаю, какой стране принадлежит ландшафт, но картинка встает перед глазами так явно, словно я наблюдаю ее, сидя на ближайшем бэтээре. Мотаю головой, вздрагиваю. Возвращаюсь в здесь и сейчас. Мой ПТСР улыбается мне в зеркальной поверхности окна.

Когда-то зимой 2021-го Грин кинул мне книжку по военной психиатрии. Там было все про ПТСР. Войны еще не было. Я прочитала ее за ночь. И — не поверила. Поверила потом. Когда от звуков салюта начала подскакивать, а при виде спутника однажды — искать укрытие. В Подмосковье. И спутник светился. А еще я точно понимала, о чем он. Потому что, возвращаясь из очередной поездки, где «химарем» выносило окна в квартире, в узком коридоре, прощаясь с жизнью, я точно знала — будь выбор, и я снова сделала бы его в пользу быть здесь и сейчас. Потому что впереди было возвращение домой, и между выдохом и набором воздуха перед следующей поездкой я чувствовала себя неприкаянной. Здесь все было мир и все — не для меня.