— Слушай, ну как он пойдет воевать? — поворачиваюсь к Валу.
— Лена, не волнуйся. Никуда он не пойдет. Тут будет. Кухней заведовать.
С командиром ребятам повезло, как никому, пожалуй, по эту сторону. Блаженный действительно остается в тылу на своем участке работ. Война — она не только в окопах.
Все разъезжаются, забирая Кавказа, который должен взять наш пепелац, категорически отказывающийся ехать быстрее 20 километров в час, и вернуться за нами. Остаемся втроем. Парням явно надо о чем-то поговорить по итогам, и чтобы не заставлять их говорить загадками, я иду гулять по дороге в поле. Заодно и ноги согреются, может. Отхожу метров на 50, оглядываюсь. Вал и Грин стоят рядом и смотрят в мою сторону. Почему-то кажется, что только что разговор шел обо мне. И как будто кому-то из двоих он категорически не нравился.
Воздух между морем и заливом прозрачен и чист. Возвращаются военлеты, летят уже повыше.
— Ленусик! — орет Грин. — Хочешь на Ка–52 полетать?
— Хочу!
— Военлетов попросим — покатают. Но в другой раз.
Ноги упорно не хотят превращаться из ледышек обратно в живые и теплые. Перехожу на быструю ходьбу. Вдали слышен надсадный рев мотора: это Кавказ выжимает из бедного «икстрейла» последние силы.
— Пошли ему навстречу. — Грин машет мне рукой в направлении машины. До нее еще несколько сотен метров. Иду быстро, пытаясь согреться.
— Лена!!!
— Что?
— Стой, где стоишь.
Догоняют. Идем втроем, я по центру.
— Куда ты одна пошлепала?
— А что такого? Я же в зоне видимости.
— Чучундра.
Рассаживаемся. Едем на базу. В планах — сменить транспорт и на рынок. Мне так нравится их кормить, что на следующий после приезда день я наварила борща. Сегодня к нему планируется оливье, завтра — жареная картошка. Все простое. На гражданке я больше привыкла идти по кулинарным книгам звёздных шефов и сложным блюдам с модных курсов. Но всему этому тут точно не место. Вдали от дома скучаешь по дому, а не по бездушной молекулярной кухне. Тем более скоро — Новый год. А жареная картошка, как я узнаю сильно позже, вообще является любимым блюдом Грина.
К сельскому магазину одновременно с нами подъезжает танк. Ребята приехали за кока-колой (она здесь иранская) и хлебом. В магазине мать с дочерью, девочка лет восьми, испуганно глядят на мой мультикам, и я вижу, как глаза становятся больше и в них ничего, кроме страха. Улыбаюсь ей. Но страх из детских глазенок не исчезает. Чуть раньше та же картина была в кофейне Геническа, только девочка другая, постарше. Мама живо по телефону обсуждала с кем-то то ли предстоящую поездку к родне, то ли сериал пересказывала. А она стояла с пряником в руке и смотрела сквозь нас огромными и до боли взрослыми глазами. В которых не осталось ничего детского.
— Сколько еще пройдет времени, пока эти дети, у которых отняли детство, научатся жить без страха, улыбаться?
— Не знаю, Ленк. — Кавказ по привычке давит на газ, но разогнаться особо негде.
— А этот момент вообще наступит?
Где-то на этих словах на дорогу выбегают пацаны лет 8–10 в дырявых грязных бронниках и с игрушечными автоматами. Им проще. Война у них начинается еще с детских игр. Мастерят самодельные каски, подбирают выкинутые сношенные броники и, как мы когда-то, играют в войнушку. Дети на войне играют в войну. Время словно сделало мертвую петлю, и человечество пришло к точке входа в пространство неусвоенных уроков.
— Забыл тебе сказать, у нас тут детский сад есть. Такой он… мы туда что-то отвезли, спросили, надо игрушки, одежду? Говорят, надо. Возьмешь шефство?
— Возьму. Соберем все. И себя соберу. К такому надо готовиться заранее, хотя, скорее всего, подготовиться невозможно.
Шефство я взять не успею. Все переформируют, перевезут. Детям будут возвращать детство всеми способами.
Приехали на рынок. Я в своем карнавальном камуфляжном костюме, Кавказ при полном параде — бронник, каска. Один Грин в гражданском. Оглядывается на нас, смеется.
— Ты как оживший манекен из Военторга. Отойдите вообще оба от меня подальше, не позорьте честного россиянина!
Я дуюсь. Кавказ невозмутимо закидывает автомат за плечо.
— Пошли уже, — говорит. — Сейчас доведешь сестру и вместо оливье пустого чаю попьем.
Оливье — это аргумент, против которого не попрешь. Идем за овощами. Торговля бойкая.
Военные и гражданские покупают одну и ту же картошку и камбалу, сдача то в рублях, то в гривнах. Цены после Москвы кажутся нереально низкими. Мелочи ни у кого нет, и за 15, 20, 30 рублей невостребованной сдачи благодарят на чистом русском языке. Местами звучит оживленная «державна мова». Говорящие не переходят на русский даже при виде калашей и танков. Но на это никто не обращает никакого внимания: Вавилонская башня должна быть разрушена, но мы не перестанем понимать друг друга. Мы — один народ, что бы там ни писали в официальной прессе. Мы одинаковые. Когда я писала этот абзац, он изначально выглядел совсем по-другому. Я показала его другу, но он посоветовал еще подумать и переосмыслить некоторые умозаключения. Нет никаких «других нас», нет плохих людей. Есть стремная история с пропагандой, многие годы пудрившей мозги тем, кому их было легче всего запудрить в текущем периоде. И мы имеем то, что имеем — старательно разжигаемую вражду внутри одного народа. Разжигаемую теми, кто к нему, то бишь к нам, не имеет никакого отношения.
Будущий салат перекочевывает в багажник старого седана.
— Фруктов тебе каких купить? Витамины растущему организму жизненно необходимы, — голосом Елены Малышевой возвещает Грин.
— Любых. Что там есть?
— Все есть.
Второй заход — за фруктами, а попутно покупаю у веселой семейной пары шмат белого, как сахар, сала и бородинский — в соседнем ларьке. Борщ еще остался. С рынком покончено. Двигаемся за обещанным кофе. Кофейня — крошечный ларек — притулилась у главной городской площади. Внутри стойка вдоль окна, чисто, красиво и пахнет свежесмолотым кофе. Берем американо с лимоном, латте и двойной капучино. Грин заходить не стал. Я читаю объявление о «подвiшенной каве» и радуюсь. Подвешенную тоже берем. На главной площади у администрации елка с рекламой известного банка. Чтобы спонсора благостей и радостей издалека было видать. В субботу тут устраивают праздник для детей. Вокруг все перекрыто, стоит техника. Сначала я ловлю себя на мысли, какие на фиг могут сейчас быть елки? Но за долю секунды приходит понимание: а кому, если не этим детям, как никогда, необходим кусочек НОРМАЛЬНОЙ жизни. Хоть что-нибудь, способное вызвать хоть тень улыбки. И нерушимая вера в Деда Мороза, который принесет им мир и спокойствие, чтобы засыпали они при свете ночников в виде зайца и под звуки «Спокойной ночи, малыши», а не патрульных «вертушек» и эха прилетов и отлетов.
Город живет обычной жизнью. Убери оттуда танки и «Уралы», восстанови движение по правилам — и как будто ничего и не было. Красиво, тепло. Рестораны работают, в магазинах есть все. Даже «Докторская» не по-московски вкусная. Овощи отличные. Большой капуччино, средний латте и два двойных американо в самой дорогой местной кофейне — что-то около 300 рублей. Наверное, потом это изменится, но пока так. Зарабатывают, кстати, здесь буквально на всем. Я разве что только магнитов и марок с «Геранями» не видела.
Дома выгружаемся.
— Пошли на море. — Грин распахивает дверь.
— А оливье?
— Подождет. Никуда не денется. Пошли, пока тепло.
Погода фантастическая. Зима на берегу Азова как ранняя осень: ласковая, мягкая. Идем неспеша.
Над морем лениво, почти касаясь воды, летят два патрульных Ка–52.
— Можно снимать?
— Снимай. Но зачем?
— Все в дом, все в контент.
— Дурко твоя фамилия, — Грин хмыкает недоверчиво и ни к кому не обращаясь, — дурочка на войну приперлась! С ума сошла.
Я делаюсь глухой и снимаю море, вертолеты, гальку. Эту фразу он за пять дней повторил несколько десятков раз в самые неожиданные моменты. Какие-то внутренние диалоги в его голове в ней и останутся.
Тут же на пляже ребята-морпехи смастерили из пустых оружейных ящиков и досок от забора шикарный шезлонг. Сажусь. Удобно. Грин ушел далеко вперед. Я подставляю нос солнцу, снимаю кепку. Тепло и тихо. Как будто это не война, а набережная в Ницце в январе.
Грин возвращается. Берет мою руку и что-то кладет туда, сжимая мою ладонь в кулак. Открываю. Ракушки, три штуки.
— Маме отвезешь. Ты же на море была.
Они и сейчас со мной. Две. Одну потеряла при переезде. А кольцо от той самой гранаты я потеряла, хотя долгое время носила его с гордостью как самое лучшее украшение на дорогой красивой сумке. Как напоминание о том, что все, что тебя не убило, просто этого не хотело. Гуляем долго, солнце уходит за горизонт.
— Оливье сам себя не настрогает.
— Да, пошли назад.
Шезлонг не отпускает меня. Бессовестно оккупирую его на следующий день с утра пораньше и несколько часов просто сижу на пустом пляже, всматриваясь в горизонт. В голове волшебная, недостижимая никакими способами в мирном мегаполисе пустота. В душе абсолютный покой и принятие всего как данности.
Дома Грин и Вал о чем-то оживленно беседуют за столом. Звучат какие-то позывные, странные термины. Захожу, повисает какое-то напряженное молчание.
— Что?
— Я сегодня уезжаю ночью. — Грин смотрит куда-то мимо. — Ты с парнями вернешься по плану.
— Нет!
Слово вырвалось раньше, чем я успела осознать, что без него совершенно не хочу здесь оставаться. Даже с Валом, который мне как самый любимый в мире старший брат. Что произошло за эти пять дней, что не успели вместить в себя предыдущие пять лет, мне пока непонятно. Но я тоже хочу уехать этой ночью. Чтобы у нас были еще одни сутки, и может быть, мы успеем наговориться о чем-то, о чем мы пять лет молчали.
— Ты можешь уехать со мной до Краснодара, там я тебя оставлю и поеду без остановок в Москву. А ты не торопясь спокойно вернешьс