Выпрямившись, он потянулся, чувствуя воодушевление и кураж. Теперь он был в своей родной стихии. Он – ученый за работой. Сакс всегда наслаждался свежими начальными усилиями естествоиспытателя, его пристальным наблюдением за явлениями природы: описанием, категоризацией, таксономией – первичными попытками что-то объяснить, или, вернее, первыми шажками на пути к будущему объяснению. Какими счастливыми представлялись ему естествоиспытатели в своих записках: Линней с его дикой латынью, Лайель со своими камнями, Уоллес и Дарвин! Они проделали гигантские шаги от категоризации к теории, от наблюдения к парадигме! Сакс ощущал то же самое, застыв посреди ледника Арена в 2101 году, – со всеми этими новыми генно-модифицированными видами растений. Он находился в эпицентре процесса терраформирования, который начали люди, прибывшие на Марс.
Сакс знал, что терраформирование однажды потребует собственных теорий – эвоисторию, или историкоэволюцию, или просто ареологию. Или, возможно, viriditas Хироко. Конечно, теории проекта терраформирования будут включать в себя не только его первичные стадии и гипотезы, но и реальные результаты.
А если отнести терраформирование к естественной истории? Кто знает… Очень немногое из происходящего могло быть изучено в экспериментальных лабораториях, а история Марса должна будет занять должное место в сфере научных изысканий, равная среди равных. Здесь, на Марсе, любая иерархия обречена, и это была не бессмысленная аналогия, а точная констатация общеизвестных фактов.
Но насколько далеко продвинется Сакс, прежде чем его время на Марсе закончится? Поймет ли все Энн? Глядя на ледяную Арену, покрытую трещинами, Сакс задумался об Энн.
Айсберги и трещинки Арены казались очень четкими, словно увеличитель на его лицевой панели был до сих пор включен, только глубина резкости оказалась вдруг бесконечна. Бесчисленные оттенки молочного и розового на рябой поверхности, зеркальный отблеск талой воды, ухабистые бугры далекого горизонта – все в один миг стало хирургически чистым и ясным. И Саксу подумалось, что новое видение – не дело случая и вовсе не четкость, возникшая из-за слезы, скопившейся на роговице глаза. Нет, то был результат растущего концептуального понимания Марса. Своеобразное осознанное видение…
И вдруг он вспомнил, как Энн зло повторяла ему: «Марс – это место, которое ты никогда не знал и толком не видел».
Сакс воспринимал фразу Энн как литературный оборот. Но теперь перед его внутренним взором предстал Кун. Именно Кун утверждал, что ученые, использующие разные парадигмы, живут в разных вселенных, настолько существенной частью реальности является теория познания. Поэтому последователи Аристотеля не видели маятника Галилея: для них это было просто тело, падающее с некоторым трудом. Да и современные ученые не отстают от своих предшественников! Они дискутируют об относительных преимуществах конкурирующих парадигм, используя одни и те же слова, но обсуждают абсолютно разные реальности.
Сакс прикусил губу. Сейчас, созерцая галлюцинаторную ясность ледника, он не мог не признать, что Арена лучше всего символизировала то, чем, по сути, всегда были их споры с Энн. Бесплодные разговоры расстраивали их обоих, и когда Энн выкрикнула свои слова, это утверждение, очевидно, было ложным в некотором смысле. Но возможно, Энн подразумевала, что он никогда не видел Марса, созданного ее парадигмой.
Что, несомненно, являлось истиной.
Теперь Сакс узрел Марс так, будто ступил на его поверхность впервые. Но трансформация произошла, пока он неделями концентрировался на частях марсианского пейзажа, которые Энн презирала, на новых формах жизни. Вряд ли Марс, который раскинулся перед ним, с его снежными водорослями, лишайниками и восхитительными персидскими коврами, окаймлявшими ледник, был Марсом Энн.
Но это был и не Марс его коллег по «Биотику» – отнюдь! Сейчас Сакс созерцал Марс, в который он верил всегда. Вот таким был именно его Марс.
И он развивался прямо у Сакса на глазах, он постоянно преобразовывался и трансформировался во что-то неизведанное.
У Сакса заныло сердце. Он почувствовал желание схватить Энн и потащить ее за руку по западной морене, крича во все горло: «Ну, что, видишь? Видишь?»
Вместо этого у него была Филлис, наверное, самая не склонная к философствованиям личность из всех, кого он знал. Сакс избегал ее, когда мог это сделать, и проводил дни на льду, под ветром и просторным северным небом. Он лазал по Арене, ползал по моренам и, как одержимый, изучал растения. Вернувшись на станцию, он беседовал за ужином с Клэр и остальными сотрудниками «Биотика». Они разговаривали о своих очередных находках и строили догадки о том, что это значило. Затем все вваливались в смотровую комнату и болтали, а иногда танцевали, особенно по пятницам и субботам. Там всегда играла музыка в стиле «нуво калипсо» и звенели гитары. Стальные барабаны в быстрых синхронных мелодиях создавали сложные ритмические рисунки, которые Сакс воспринимал с трудом. Так, ритм пять четвертых соседствовал или даже сосуществовал с тактом четыре четверти. Иногда Сакс был уверен, что «нуво калипсо» придумали для того, чтобы сбить его с верного ритма. К счастью, современный танцевальный стиль сочетал в себе свободные движения и поощрял импровизацию. Поэтому, если Сакс терпел неудачу, он знал, что его неуклюжие потуги не вызовут презрительного смеха. На самом деле, танцы оказались неплохой забавой – нужно было просто двигаться, танцуя в одиночку, прыгая вокруг, выкидывая коленца… ну и еще временами попадать в такт.
Когда он вернулся к столу, Джессика воскликнула:
– Ты прекрасный танцор, Стефан!
Он расхохотался, тем не менее, польщенный, хотя и понимал, что Джессика проявила некомпетентность или пыталась ему польстить. Хотя, возможно, ежедневные прогулки по камням придали ему дополнительную ловкость. Любое физическое действие, должным образом изученное и практикуемое, может быть исполнено с некоторым мастерством, если не с талантом.
Они с Филлис беседовали или танцевали друг с дружкой не больше, чем с остальными. Только забившись в свои комнаты, они обнимались, целовались, занимались любовью. Это был старый образчик скрытых отношений, и однажды утром, примерно в четыре, возвращаясь к себе, Сакс почувствовал пронзивший его укол страха. Внезапно ему показалось, что его безоговорочное соучастие в интимных отношениях должно навести Филлис на подозрения о том, что он был в числе людей из первой сотни. Кто еще вовлекся бы в столь странную интрижку с такой готовностью, словно для него это совершенно естественно?
Но позже Сакс решил, что Филлис не особо внимательна к подобным нюансам. Сакс практически бросил попытки понять ее логику и мотивы, поскольку данные были весьма и весьма противоречивы. По бесхитростной иронии, хотя они почти каждую ночь проводили вместе, ему оставалось лишь гадать, что у Филлис на уме. Она, казалось, интересовалась только межнациональными отношениями, центром которых стал Шеффилд, и тем, что происходило на Земле: перестановками в исполнительных аппаратах и филиалах компаний, ценами на акции, явно эфемерными и бессмысленными. Вот что занимало Филлис. Как Стефан, он по-прежнему живо интересовался этой проблематикой и задавал ей животрепещущие вопросы. Однако когда он спрашивал о ежедневных изменениях и их значении в крупных стратегических сценариях, Филлис мялась и не желала отвечать ему внятно. Похоже, она думала только о собственной выгоде и о благополучии тех, кого знала лично. Корпорация, в которой она и ей подобные делали карьеру, являлась просто-напросто лестницей. Бывший исполнительный директор «Субараси» стал теперь во главе операций, связанных с лифтом. Исполнительный директор «Праксиса» скрывался где-то в глубинке. «Армскор» собирался взрывать десятки водородных бомб в мегареголите под северной полярной шапкой, дабы стимулировать рост Северного моря и прогреть его. Кстати, последнее обстоятельство интересовало Филлис больше, чем два предыдущих.
Возможно, имело смысл уделять внимание личным успехам людей, которые заведовали крупнейшими транснациональными компаниями, и микрополитике в борьбе за власть. В конце концов, таковы были правила этого мира. Поэтому Сакс лежал рядом с Филлис, слушал ее и отпускал комментарии в стиле Стефана, пытаясь запомнить все факты. В такие минуты он часто задумывался, действительно ли основатель «Праксиса» был престарелым серфером, будет ли «Шеллалко» поглощен «Амексом» и почему руководящие верхушки транснационалов до сих пор так яростно соперничают друг с другом? Какой абсурд! Ведь они уже давно удовлетворили свои амбиции. Возможно, у социобиологии были ответы, и все объяснялось динамикой доминирования приматов. «Ну, а вопрос увеличения репродуктивного успеха в корпоративной области мог бы рассматриваться шире, чем примитивная аналогия, – думал Сакс и добавлял про себя: – Если рассматривать компанию как семью».
Конечно, в сегодняшнем мире, где можно жить независимо, должны были существовать методы самозащиты. Вероятно, сплоченность и корпоративная этика относились к их числу. Налицо было банальное «выживание наиболее приспособленных», которое Сакс всегда считал бесполезной тавтологией. Но если власть захватывали социал-дарвинисты, тогда эта концепция приобретала значение как регулирующая догма установленного порядка…
Затем Филлис перекатывалась через него и целовала, и они входили в царство секса, где главенствовали совсем иные правила.
Взять, к примеру, следующее… Чем лучше он узнавал Филлис, тем меньше она ему нравилась, однако его влечение к ней почему-то только возрастало. Сексуальное желание колебалось согласно неким загадочным принципам, движимым феромонами и основанным на гормонах. Правда, иногда Саксу приходилось пересиливать себя, чтобы терпеть ее прикосновения, но порой он чувствовал возбуждение, которое казалось еще более мощным потому, что не имело ничего общего с любовью. Или еще более бессмысленно – влечение, обостренное неприязнью. Последняя реакция случалась крайне редко.