а с ним, слушая его жалобы.
– А на что он жаловался?
– Да как все пациенты, – равнодушно ответила Фредерика. – Ворчат. Это отвлекает их от грустных мыслей. Хиггинс и вправду был милый старичок, но в ту ночь ему не спалось, нога болела, поэтому он брюзжал и капризничал. Вбил себе в голову, что его зря отправили в военный госпиталь, где им никто не будет заниматься и в результате он умрет… Не сильно ошибался, выходит, – невозмутимо добавила Фередерика. – Еще он сказал, что медсестры с ним плохо обращались, имея в виду, полагаю, бедняжку Эстер, поскольку, кроме нее, за ним никто не ухаживал. Вообще-то она просто ангел и делает для пациентов больше, чем следует. Еще он сказал, что заметил тут разные безобразия и обязательно сообщит о них. Вряд ли успел…
Хиггинс, скорее всего, рассказал обо всем своей жене, и Фредерика решила, что будет лучше, если инспектор узнает об этом от нее самой.
– А что за безобразия? – с усмешкой спросил Кокрилл, разгадавший ее нехитрую уловку.
– Думаю, он видел, как я целовалась со своим женихом в закутке для медсестер, – ответила Фредерика, слегка покраснев.
– Вот как… – Пару минут инспектор обдумывал услышанное. – Мог ли он кому-нибудь об этом рассказать? И насколько это серьезное нарушение – целоваться в сестринском закутке?
– Ну, если узнает начальник госпиталя или старшая медсестра, то раздуют целую историю. Эти закутки – что-то вроде прихожей. Там встречаются, пьют чай, разговаривают… Думаю, многие сестры не прочь с кем-нибудь поцеловаться, если бы у них была такая возможность, но большинство из них старые грымзы.
Такое заявление буквально огорошило Кокрилла, который, как и большинство профанов, полагал, что медицинский персонал состоит сплошь из чопорных автоматов, неспособных на проявления каких-либо человеческих чувств.
Глядя на него с насмешливой улыбкой, Фредди пояснила:
– Люди – всегда люди, чем бы они ни занимались. Допустим, в моих представлениях детективы – это герои, которые нажимают на кнопки и возятся с порошком для отпечатков пальцев, а потом за полминуты разгадывают все загадки. А на самом деле вы обычные люди, которые вынуждены беспокоиться, где взять чистую рубашку и как не проглатывать весь свой завтрак за один присест. Вот так же и мы.
Инспектор Кокрилл не мог себе представить, что у Фредерики бывают проблемы с чистыми рубашками или с поеданием завтрака за один присест, но, хмыкнув, решил, что ей видней.
Напустив таким образом завесу тумана относительно того, целовалась ли она с кем-либо еще, кроме своего жениха в сестринском закутке, Фредерика ответила на остальные вопросы с невозмутимым спокойствием. Нет, у Хиггинса не было конкретных претензий. Нет, он рассказывал о себе лишь то, что работает почтальоном – и еще о невероятных вещах, которые люди порой пишут в открытках. Да, она вполне могла поинтересоваться его именем, но как-то об этом не подумала. Ночная сестра делала обход около четырех часов утра, однако к тому времени Хиггинс уже уснул. Она сама после ухода Эстер ни разу не выходила из палаты; санитар пришел за Хиггинсом сразу после обхода дежурного хирурга (Фредерика слегка покраснела при упоминании об Идене) и может подтвердить, что она все время была в палате.
– Так, значит, утром Хиггинса никто не смотрел? Как я понимаю, его жена появилась очень рано…
– Да, сидела с ним, пока старика не отвезли на операцию. Его внесли в список «больных в тяжелом состоянии» или в «угрожающем состоянии», не помню точно.
Инспектор признался, что не понимает разницы. Фредерика терпеливо пояснила:
– И тот и другой список позволяет родственникам больных приходить в любое время, а не только в обычные часы посещений. Но если человека включили в список «в угрожающем состоянии», то им оплачивают дорогу до больницы, а если «в тяжелом» – то нет.
– Как все сложно, – вздохнул инспектор.
Фредерика бросила на Кокрилла подозрительный взгляд, но в его маленьких глазах не было и намека на насмешку.
Он заставил ее подождать еще несколько минут, внимательно перечитывая бумаги, а затем, когда она уже решила, что о ней забыли, вдруг резко спросил:
– Так что вы думаете про это дело?
– Кто – я? – Фредерика на мгновение растерялась. – Вообще-то, думаю, что никакого дела тут нет.
– То есть?
– Я хочу сказать, что Хиггинс умер под воздействием анестезии, вот и все. А Маккой напрасно городит огород.
– А я, выходит, раздуваю из мухи слона? – Кокрилл мрачно усмехнулся. – Вы понимаете, дитя мое, что в случае, если окажется, что «дело» все-таки есть, вас первую обвинят в его смерти?
– Меня? В смерти Хиггинса?..
Инспектор еще раз заглянул в записи.
– За анестезию отвечал капитан Барнс, – медленно произнес он, – но кроме него во всем госпитале было всего шесть человек, которые имели хоть какое-то отношение к Хиггинсу. Майор Мур смотрел его в приемном покое, вы и мисс Сэнсон были в палате, когда его доставили, мисс Вудс волею случая оказалась в центральном холле, где она разговаривала с майором Иденом и сестрой Бейтс, когда больного провозили там на каталке. Вы сами мне сказали, что после этого в палату никто не заходил. Еще несколько человек заглядывали в сестринский закуток, но в темноте койку, на которой лежал Хиггинс, было не видно. Никто не знал, как его зовут. Допустим, для разнообразия, что Маккой говорит правду: между десятью вечера и полуночью кто-то проник в главную операционную, где на следующий день умер Хиггинс… Мисс Сэнсон ушла из палаты примерно в десять минут одиннадцатого, она собиралась идти домой, но нам неизвестно, что она делала в это время. Сестра Бейтс была свободна после того, как вышла из операционной, мисс Вудс говорит, что сидела дома, однако ее слова никто не в состоянии подтвердить. Майор Мун дежурил в приемном покое, но постоянно отлучался. Майор Иден бродил по всему госпиталю, а капитан Барнс хоть и давал анестезию, но, как вы сами знаете, не присутствовал в операционной постоянно. И не будем забывать, что Барнс – анестезиолог… Я не говорю, что все эти люди убили Хиггинса, конечно же, нет. Я только хочу сказать, что это сделал один из названных семерых, включая вас.
– Я ни разу не выходила из палаты в ту ночь, – настойчиво произнесла Фредерика.
– А разве перед уходом мисс Сэнсон вы не отлучались, чтобы поесть? – неожиданно возразил инспектор. – Где вы были в то утро? В то утро, когда оперировали Хиггинса?
– Дома в постели! – возмущенно ответила Фредерика.
Инспектор внимательно посмотрел на нее.
– В самом деле? В постели у себя дома? Любопытно, – заметил он и тут же переспросил: – Разумеется, в одиночестве?
– В полном одиночестве, – ответила Фредерика и, гордо вскинув голову с копной золотых волос, направилась к выходу.
Барни тоже собирался на вечеринку и поэтому совсем не обрадовался, когда инспектор Кокрилл попросил его показать аппарат для анестезии.
– А до завтра нельзя подождать?
– Нет, я бы хотел завтра вернуться в Торрингтон. Я бы и сегодня не остался, если бы не авианалет… и, конечно, информация сержанта Маккоя, – торопливо добавил Кокрилл.
В небе еще гудели самолеты, но одно дело слышать разрывы из добротного, крепкого здания, и совсем другое – мчаться по дороге в маленькой машинке, когда кругом грохочут пушки и над головой проносятся фрицы. Кокрилл, не слушая возражений, двинулся в операционную.
– Я вас долго не задержу. Просто покажите мне, что вы делаете.
Огорченный, Барни бросил на инспектора испытующий взгляд.
– Согласитесь, если в смерти пациента было что-то подозрительное, то в первую очередь на ум приходит анестезия, – извиняющимся тоном заметил Кокрилл. – В ваших же интересах дать мне исчерпывающие разъяснения.
Барни провел его к своей тележке и включил большую лампу над операционным столом. Потом уселся на вращающуюся табуретку и, раздвинув колени, придвинул металлическую тележку, покрытую зеленой эмалью, поближе к себе. Сверху на тележке был установлен кронштейн, к которому крепились три стеклянных банки, а сбоку к тележке крепились пять круглых металлических обручей, обхватывавших большие чугунные баллоны с газом и кислородом – два черных, два черных с белым ободком и еще один, в центре, зеленый. Барни постучал по ним ногтем.
– Черные – закись азота, черные с белым – кислород, а зеленый – углекислый газ.
Инспектор стоял, широко расставив ноги, зажав между пальцев незажженную сигарету. На нем по-прежнему был мятый макинтош и поношенная шляпа, которую он сдвинул на затылок. Кокриллу было стыдно, что он не понимает, о чем идет речь, а ведь Барни вырос у него на глазах. Наконец он произнес ворчливо:
– А нельзя объяснить по-человечески?
В ответ Барни улыбнулся, и эта неожиданная улыбка осветила его черты, прогнав тревогу и раздражение.
– Прошу прощения, Коки, нехорошо с моей стороны… Просто хочу поскорее отправиться на вечеринку. – Он попробовал изложить яснее. – Закись азота – это обычный газ, который применяют, например, на приеме у зубного врача. Для длительной анестезии мы используем его вместе с кислородом – вот в этих двух баллонах. Зеленый в середине – это CO2, углекислый газ, но он не имеет отношения к делу, поскольку в случае Хиггинса мы его не применяли. Он вообще используется довольно редко.
– И поэтому здесь только один баллон, в то время как остальных – по два?
– Совершенно верно. Есть и запасные баллоны закиси азота и кислорода, они уже подключены, и, если возникает необходимость, остается только переключить клапан. Но опять же, к Хиггинсу это все отношения не имеет, поскольку мы использовали свежие баллоны обоих газов, закончиться они не могли.
– А может так быть, что переключатель повернули не в ту сторону?
– Никакой разницы. И в том и в другом баллоне только газ и кислород, а давление регулируется вот здесь. – Барнс бросил взгляд на стеклянную банку на кронштейне. – После того, что случилось, мы все проверили. Оба клапана были в полном порядке.