Эстер зажгла крохотную спиртовку, положила одну из таблеток в чайную ложку, добавила дистиллированной воды и еще раз простерилизовала все вместе в пламени спиртовки, всосала получившийся раствор в шприц и, взяв смоченную йодом ватку, подошла к одному из пациентов с грыжей.
– Вот и все, – сказала она, улыбаясь и вытирая место укола ваткой. – Теперь до утра спокойно проспите.
Он вяло улыбнулся в ответ.
– Спасибо, сестра.
Потом она сделала укол второй грыже и третий – сломанному бедру. Бедолага бормотал про себя:
– Бомбы! Опять бомбы! Все пропало… Теперь нам не выжить!
– Сейчас боль утихнет, и вы уснете.
– Совсем никого не осталось, все погибли… Дом обрушился и завалил нас… – Старик на какое-то время замолчал, потом снова забубнил: – Жалкие бесхребетные остатки великой Англии Черчиля… Забились в свои кроличьи норы, прячемся от могучей немецкой авиации…
Фредерика подошла и встала рядом у изножья кровати.
– Что за бред он несет?
– Похоже, что-то пересказывает. Он не в себе.
– Все погибло, – стонал раненый. – Никого не осталось, я последний…
Из Фредерики вышла идеальная медсестра. Если она и была тронута видом страданий и страха, то внешне ничем этого не выдавала. Ее деловой тон часто действовал гораздо лучше, чем уговоры и утешения. И теперь она мягко, но безапелляционно заметила:
– Вам вредно много разговаривать. Сейчас морфий подействует, и вы уснете. Постарайтесь ни о чем не беспокоиться, ни о чем не думать. Все будет хорошо. Лежите спокойно и потихоньку засыпайте.
Монотонный голос успокоил старика. Он прилег на подушку и замолчал. Фредерика выключила верхний свет и расположила вокруг раненого ширму, оставив его в полной темноте. Лампа на столе в центре палаты отбрасывала желтый круг на слой обвалившейся от взрывов штукатурки. Больные тревожно ерзали, готовясь к долгой ночи, раздалось несколько голосов:
– Доброй ночи, сестра! Благослови Господь! Поцелуй меня перед сном, сестричка!
За окном по-прежнему слышался грохот зениток, в небе, расколотом снарядами, сверкали вспышки, и гул бомбардировщиков периодически заглушался пронзительным свистом падающих бомб.
Эстер задула спиртовку и насухо вытерла чайную ложку.
– Ну что ж, дорогая, думаю, моя помощь тебе больше не нужна.
– Да, дружочек. Спасибо, ты меня просто спасла. Сегодня мы ждем еще одного больного из реанимации. Не знаю, как бы я справилась без тебя.
– Может, мне остаться?
– Нет-нет, что ты. Все под контролем. Самое худшее, что из-за проклятых авианалетов больные не спят.
– Думаю, нам с Вуди придется спуститься в это затхлое бомбоубежище. Одна польза от ночных дежурств – тебе разрешают остаться наверху. Как ты думаешь, если мы тихонько ляжем спать, нас оставят в покое?
– Вряд ли, моя дорогая. Джоан Пирсон и Хибберт попробовали, и в результате начальник госпиталя вытащил их из постелей и отправил вниз, не дав даже времени одеться. Теперь все знают, что Хибберт ложится спать в трусах и в майке.
– Нам стесняться нечего. Ну, вытащит начальство меня из постели в пижаме – мне-то что! Надеюсь, Вуди успела выпить чаю.
– Попей здесь, Эстер, потом пойдешь.
– Нет, мне пора домой, а то она будет волноваться, не случилось ли со мной чего. Спокойной ночи. Храни тебя Господь.
– Сладких снов, – ответила Фредерика. – Ты выглядишь усталой, дорогая.
В половине одиннадцатого Эстер ушла, и Фредерика, выпив чашечку чаю, принялась за мелкие дела. На ее стол упала чья-то тень.
– Привет, Фредди.
– О, привет, Барни, рада тебя видеть. Хочешь чаю? Свежий, только что заварила.
– Спасибо, с удовольствием, – сказал он устало. – Жуткий был день. Перкинс неделю в отпуске, а больше у нас анестезиологов нет, и я постоянно был в операционной. Много тяжелых ранений – уже двое умерли. Знаешь, что тебе скоро должны привезти еще одного больного? Сложный перелом большой и малой берцовых костей. Ему промыли рану и поставили вытяжку. Решил сбегать, проведать тебя, пока передышка. – Барнс аккуратно поставил чашку на стол, обошел вокруг стола и обнял Фредерику. – Я только и живу что ожиданием нашей встречи.
Она коротко поцеловала его и мягко отстранилась.
– Вам нужно сосредоточиться на работе, капитан Барнс, а не мечтать о девушке!
Если его и задели ее слова, то он не подал виду. Какое-то время он продолжал размешивать чай в чашке, а потом вдруг спросил:
– Фредерика, ты ведь никогда меня не бросишь?
– Конечно, нет, милый, – ответила она как-то слишком быстро и легкомысленно.
Он продолжил задумчиво мешать в чашке ложечкой и, обращаясь скорее к себе самому, медленно произнес:
– Это было бы слишком жестоко. Жестокость и ложь – никогда этого не выносил и никогда не смирюсь…
– Порой жизнь ставит человека перед выбором. Я хочу сказать, что если ты не хочешь быть жестоким, то приходится лгать.
Барнс страшно побледнел и поднялся, глядя в ее большие серые глаза.
– Ну что ж, Фредди… Я предпочту жестокость обману. Уж лучше пусть мне будет больно, но я должен знать правду.
Что-то дрогнуло в ее лице. Она подошла и прижалась к нему, одновременно утешая и ища утешения.
– Ох, Барни… Прости меня, милый. Не надо так переживать. Ты разбиваешь мое сердце. Я никогда тебя не брошу, Барни, и не обману, даю тебе слово.
Он печально посмотрел на ее милое личико и заглянул глубоко в глаза.
– Ах, Фредди, любимая, не пугай меня. От одной мысли, что я могу тебя потерять, подкашиваются колени. Ты ведь любишь меня? Обещай, что всегда будешь моей, прошу…
Она закрыла глаза, прижавшись лбом к его плечу.
– Да, милый, обещаю, всегда, до конца моих дней.
Из палаты донесся стон больного.
– Сейчас иду… Послушай, Барни, тебе пора, милый. Скоро привезут перелом бедра, а мне надо до тех пор покончить со всеми делами. (Да, да, уже иду!) Спокойной ночи, моя радость.
Аппендицит проснулся и жаловался на боль. Фредерика ввела ему остаток морфия. Больной с переломом на угловой койке тихо стонал во сне: она посветила ему в лицо фонариком и хотела уже вернуться к работе, как тут на пороге возник Джарвис Иден.
– Добрый вечер, красавица. Как твои дела?
– Привет, Джарвис.
– Знаешь, Фредерика, когда лампа подсвечивает твои волосы, ты становишься похожа на прекрасную орхидею. Как тебе удается выглядеть так ярко в простом сером платье? – Перехватив ее взгляд, он торопливо добавил: – Это я в книге прочитал!
– И с тех самых пор выискивал женщину в сером платье, чтобы опробовать, какое впечатление это произведет? – смеясь, ответила Фредди, но сердце в груди сделало маленький кувырок.
«Ну почему я не могу просто спросить, где старшая сестра, и уйти? Нет, обязательно надо отпускать шуточки, которые они воспринимают слишком серьезно!» – подумал Иден, злясь на себя. Он поторопился спросить, где старшая сестра.
– В какой-то другой палате. Тебе она нужна?
– Нисколечко, – ответил Иден.
Фредерика снова улыбнулась:
– Порой, Джарвис, ты смотришь на меня, как на сестру Бейтс!
– А что, я смотрю на сестру Бейтс как-то по-особому?
– Ну, разумеется! Сердито и отрешенно, вот так…
Она придала своему милому лицу выражение чрезвычайной свирепости, нахмурив тонкие брови и сжав пухлые алые губки, чтобы не расхохотаться.
– Ну, как я выгляжу? Смешно? Похоже на то, как ты смотришь на сестру Бейтс?
– Ах, Фредди, – ответил Иден. – Ты выглядишь совсем не смешно. Ты выглядишь обворожительно…
Между ними словно проскочил мощный разряд, подобный удару молнии: она оказалась в его объятиях, подставляя лицо и губы поцелуям, которые он не мог сдержать.
– Фредди… Боже мой! Фредди…
В следующее мгновение он сбросил с плеч ее руки.
– Прости меня, пожалуйста. Я забылся. – Иден застыл, прижав ладонь ко лбу. – Чувствую себя последней скотиной. Прости, и забудем об этом.
Он старался не упоминать, что из них двоих «забылась» главным образом Фредерика.
– Тебе не за что просить прощения, Джарвис. А насчет «забудем»…
Он притворился, что не заметил ее серьезности.
– Просто давай сделаем вид, будто ничего не было, Фредди. Мне ужасно стыдно. Стыдно перед Барни, – пояснил Иден и добавил с вялой улыбкой: – Больше никогда не строй таких смешных рожиц!
Она поднялась, глядя в его лицо, и выскользнула из палаты. В закутке появилась сестра Бейтс. Вне себя от ярости и гнева она презрительно произнесла:
– Ах вот вы где, майор Иден! Не сомневалась, что найду вас здесь.
– У меня обход, – ответил Иден, уже полчаса как покончивший со всеми делами.
– А во время обходов вы целуете всех медсестер или только некоторых?
– Только старших, – сдержанно ответил он.
Джарвис не хотел так говорить, не хотел напоминать о прошлом, когда Бейтс «случайно» оказывалась в каждой палате, куда он заходил. Он лишь хотел отшутиться, хотел защитить Фредерику от ревнивого любопытства старшей сестры.
– Прошу прощения, милочка, я не собирался подпускать шпильки, – примирительным тоном произнес Иден. – Не надо думать, что мы с Фредди предавались тут любви, и, если честно, кому какое дело?
Она холодно посмотрела на него:
– Джарвис, тебе не стыдно?
– Послушай, Мэрион, давай покончим с этим раз и навсегда. Да, у нас с тобой был небольшой роман. Не надо раздувать из мухи слона. Подобные отношения не могут длиться вечно. Я благодарен тебе за прекрасное время, которое мы провели вместе, но теперь все кончено.
– Только не для меня, – возразила девушка. – После всего, что ты говорил мне, Джарвис, всего, что ты обещал, ты не можешь просто так взять и бросить меня.
– Я не давал никаких обещаний.
– Ты говорил, что любишь меня…
Он оборвал ее, сухо заметив:
– Таких слов я не говорил ни одной женщине на свете.
– Что такое слова? – пылко воскликнула Мэрион. – Кого они волнуют? Мужчины считают, что если они не произнесли трех волшебных слов – «Я люблю тебя», – они ни за что не отвечают. Напрасно ты считаешь себя свободным, Джарвис Иден! Поцелуи – это тоже обещания. И взгляды! Не важно, что обошлось без пылких признаний, – ты позволил мне любить, а я не хочу быть брошенной только потому, что тебе вдруг приглянулась какая-нибудь глупая пигалица вроде Фредерики Линли. Я пойду к Барнсу и обо всем расскажу. Пускай разбирается с теми, кто разрушает его жизнь и мою… Я не отпущу тебя, Джарвис. Ни за что на свете. Я не собираюсь… – Мэрион внезапно замолчала и заплакала, несчастная и беспомощная. – Я не верю, что ты в нее влюблен!