Аннет сказала, что тоже хотела уехать: в Туре у нее есть родные, но Люсьен категорически против, вот она и осталась, хотя ей страшно. Люсьен насмехался над ее боязнью: не переживай, война кончена, черные дни уже позади, мы начинаем жить с нуля!
Какое-то кафе напротив парка Маренго открылось для посетителей, и Франк заслужил всеобщее одобрение, пригласив своих новых знакомых на завтрак. Хозяин встретил их радушно – они стали его первыми клиентами, а ему очень не хотелось бросать свое кафе и удирать, поджав хвост. Он объявил, что политикой не занимается, ладит со всеми вокруг и хочет только одного: чтобы его оставили в покое; после чего подал им большие тартинки с маслом и клубничным джемом. Здесь Франк успел разговориться с Сержем, агрономом по профессии.
– Наша страна велика и богата, – сказал тот, – наклонись, сунь в землю семечко, и не успеешь оглянуться, как вырастет апельсиновое дерево, только засучи рукава да собирай плоды, понимаешь?
Около девяти утра они услышали непонятный гул. Софи выскочила на улицу – узнать, что происходит, – и вернулась с восторженным криком:
– Идите скорей, посмотрите, это невероятно!
Возникшие неизвестно откуда – с окрестных холмов, из предместий, из Касбы[98] – тысячи, десятки тысяч алжирцев, доселе невидимых, изгоняемых из столицы, заполонили городские улицы, празднуя свою независимость, размахивая бесчисленными бело-зелеными знаменами; проходящие машины и грузовики оглушительно гудели, женщины пели и танцевали с незнакомыми людьми, мужчины плакали от радости, дети шныряли между взрослыми; это невиданное доселе всенародное ликование – с воплями «ю-ю»[99], криками счастья, треском петард, нежданными примирениями между враждовавшими общинами, объятиями и смехом – чем-то напоминало безумный восторг Освобождения[100]; праздник не утихал до позднего вечера. Их группу разъединила толпа; они еще никогда не видели, чтобы алжирцы так радовались французам. Аннет не верила своим глазам: ее обнимали незнакомые арабы, она даже представить себе не могла возможность такого братания. Люсьен был в полном восторге: «Вот видишь, я же тебе говорил, это заря нового мира!» Они потеряли из вида Франка, а он провел вторую половину дня на газоне битком набитого стадиона, где народ праздновал свою вновь обретенную независимость.
Назавтра Франк проснулся только к полудню, солнце уже сияло вовсю. Он еще немного повалялся в постели, подремывая, почитывая Базена, размышляя над бунтовскими словами Фуко: «Когда правительство допускает преступную несправедливость по отношению к тем, за кого мы в какой-то мере несем ответственность, следует ему объявить об этом, ибо мы не имеем права быть „спящими часовыми“, „бессловесными псами“, „равнодушными пастырями“…» Потом он принял душ и начал варить кофе, как вдруг в дверь позвонили. Это был Люсьен – бледный, с распахнутым воротом рубашки и свисавшей бабочкой.
– Ты радио слушал? – пробормотал он.
– А что случилось?.. Хочешь кофе?
Люсьен прошел за Франком в кухню, выходившую окнами во двор, присел к столу, накрытому клеенкой, разрисованной мимозами. Франк налил кофе в две большие чашки.
– Молока нет, но я тут обнаружил тосты и айвовый джем.
– А чего-нибудь покрепче кофе у тебя не найдется?
Франк порылся в кухонных шкафах, вынул бутылку.
– Вот… только кирш[101].
Люсьен сидел неподвижно, словно в прострации, держа в губах сигарету, но не затягиваясь.
Франк присел за стол и с тревогой посмотрел на него.
– Вчера в Оране произошла жуткая резня, – сказал наконец Люсьен. – Во время демонстрации в честь независимости началась стрельба – настоящая Варфоломеевская ночь. Алжирцы набросились на французов, стали избивать их, душить, пытать, резать на куски, улицы были завалены трупами, а потом ворвались в дома, убили не то пятьсот, не то шестьсот человек и увезли куда-то еще несколько тысяч несчастных, о которых до сих пор ничего не известно. Последние французы, оставшиеся в живых, бегут все скопом. Я просто в шоке.
– Господи, кто же устроил весь этот кошмар?
– По первичным сведениям, это совершили солдаты Армии национального освобождения под командованием Бумедьена. Вот уже много лет между временным правительством Ферхата Аббаса и Фронтом национального освобождения бен Беллы[102] идет жестокая борьба не на жизнь, а на смерть. Было ли это чьим-то злым умыслом, или обыкновенной провокацией, или случайностью – неизвестно.
Они долго сидели молча, погруженные в тяжелые мысли, потом Люсьен глотнул кирш прямо из бутылки.
– Что делать, это неизбежное следствие конвульсий истории, – сказал наконец Франк. – Сентябрьские расправы или Вандея[103] были ужасны, но разве они могут опорочить французскую революцию?! А возьми русскую революцию с ее жуткими зверствами – она же все-таки покончила с царизмом, с его чудовищным режимом. Да и после Освобождения у нас было много случаев сведения счетов и прочих страшных несправедливостей. Победители не всегда великодушны, они ведь так настрадались, прежде чем взять верх над врагом, так боялись проиграть, что им хочется покарать побежденных врагов и отомстить за погибших товарищей. Кровь за кровь. Око за око. Прощение невозможно, есть только накопившаяся ненависть, и она выливается в такие вот неподконтрольные преступления. Что делать, животное начало берет верх над человечностью, это ужасно, это достойно осуждения, но это заложено в нашей природе, и миром движет жестокость. Бескровных революций не бывает. Да, мы ужасаемся тому, что жертвами стали наши товарищи, а самое страшное – это убийство французов, не желавших бежать, – ведь они хотели остаться в новом Алжире, поддерживать новый порядок. Во всем этом нет никакой логики, никаких объяснений, это полный абсурд, но нужно идти вперед. Идти со всем хорошим и со всем плохим. Потому что иного выхода нет. Идти вперед. А завтра мы восстановим разрушенные дома и кладбища.
Люсьен вылил остатки кирша в кофейную чашку, зажег сигарету, затянулся.
– А как Аннет, что она об этом думает? – спросил Франк.
– Аннет? Она уехала. У нас с ней все кончено.
Каждый вечер, кроме воскресенья, Марсьяль Перес, живший этажом ниже, заходил к Франку после работы – узнать, как он живет, приносил апельсины, пирожки «кока» с начинкой из помидоров или перца. Он их обожал и покупал задешево у булочника с авеню Марны, мгновенно разбогатевшего после того, как все его конкуренты, на километр в округе, покинули страну. Вдобавок Марсьяль приносил с собой бутылку анисовой водки «Гра», а на закуску пикантные оливки или бобы люпина, потому что пить аперитив в одиночестве было слишком грустно: кафе, куда он прежде заходил опрокинуть стаканчик, позакрывались одно за другим, приятели ударились в бега, и на душе у него было совсем скверно.
– Времена нынче тяжелые, – говорил он, – радости мало, людям сейчас не до покупки обуви, но все равно нужно держаться стойко, а иначе совсем хана; в таких случаях нет ничего лучше белой охлажденной анисовки, только хорошо бы ты заморозил побольше льда.
Они располагались на балконе с видом на сквер Нельсона и попивали аперитив, наслаждаясь вечерним покоем и прохладным ветерком с моря. По воскресеньям Марсьяль ездил в Медеа навещать мать, которая по-прежнему отказывалась ложиться на операцию в столице или возвращаться во Францию. Он выезжал из дому пораньше, чтобы успеть обернуться в оба конца за один день, а по дороге заезжал в монастырь к брату Люку, который также навещал Анжелу раз в неделю. «Он передает тебе привет, – говорил Марсьяль, – хорошо бы ты как-нибудь в воскресенье съездил туда вместе со мной; они там ужасно бедствуют, в Блиде остался всего один врач на триста тысяч жителей». Марсьяль познакомился с Люсьеном, и выяснилось, что у них есть общий приятель, который живет в Туле, – они могли бы встретиться еще раньше, на его свадьбе, да только Марсьяль на нее не попал; оптимизм торговца слегка успокаивал Люсьена.
– Ты пойми, черные дни уже миновали, – втолковывал ему Марсьяль, – теперь нужно браться за работу. А все наши испугались каких-то пустяков и сбежали. Если бы они остались, нас было бы куда больше и мы пользовались бы влиянием.
– Резня в Оране – это все-таки не пустяки, – возражал Люсьен.
– Верно. Но что было, то прошло, – отвечал Франк, – они победили, и хотя с обеих сторон было много жертв, теперь нужно смотреть вперед.
– Ты прав, эти пирожки великолепны, – восхищался Люсьен. – Эх, найти бы нам четвертого игрока, могли бы сыграть в бридж.
– Если вам нужны ботинки, у меня найдется ваш размер, – объявил им Марсьяль. – Могу я задать тебе нескромный вопрос, Люсьен? Как ты можешь носить бабочку в такую жару?
– Тебе этого не понять, – ответил Люсьен, осушая свой бокал.
Погода стояла великолепная, город дремал под солнцем – казалось, оно никогда не заходит, липы на бульваре благоухали, у Люсьена и Марсьяля слегка мутилось в голове от слишком крепкой анисовки. Франк прикрыл глаза и вздрогнул: «Как же выглядела та девушка в метро? Я уже не помню ее лица».
Он по-прежнему искал Джамилю в диспансерах и приютах, показывал всем подряд ее фото, но всюду получал отрицательный ответ. В справочнике Главпочтамта он обнаружил шестнадцать человек по фамилии Бакуш с одним «к», одиннадцать – с двумя, семь – с «о» вместо «а», но никто из них не был арабом, что объяснялось очень просто – ни один алжирец не имел домашнего телефона. Какой-то жандарм-француз, отвозивший мальчика-сироту в приют, посоветовал ему обратиться в мечети – там помогали одиноким женщинам. Но после трех неудачных попыток Франк отказался от этой затеи – его приняли крайне враждебно; из мечети Сиди Рамдан ему даже пришлось бежать: какой-то бородатый мусульманин обругал его, натравил толпу на этого «бесстыжего неверного» и, выхватив у него из рук фотографию, злобно разорвал ее в клочки. Франк успел отнять их у этого бесноватого и спасся лишь благодаря умению быстро бегать. Дома он кое-как склеил фотографию с помощью пластыря, но ее нижняя правая часть пропала, так что теперь Джамиля была неполной.