Как раз на строительной площадке будущего алжирского Института нефти, расположенной в Бумердесе[183], в пятидесяти километрах к востоку от столицы, Франк познакомился с Розеттой Альбани, только что окончившей Школу архитектуры в Риме. Став экспатом[184], она получила возможность заниматься избранной профессией и должность, на которую никогда не могла бы рассчитывать в своей стране, где женщины-архитекторы допускались только к дизайну помещений. Они оба понимали, что их роман не продлится долго, – слишком уж разными были их мечты: Франк не представлял себе будущее без Алжира, а для Розетты это был очередной этап жизни на ближайшие четыре-пять лет, после чего она собиралась продолжить карьеру в Италии или в любой другой стране, где есть перспективы. Когда он высказал ей свои взгляды на семью, объяснив, что она нужна только для передачи имущества по наследству и сохранения главенствующей роли мужчины, Розетта согласилась, поскольку это соответствовало ее убеждениям, но была очень удивлена, узнав, что эту идею развивал еще Энгельс: «Невероятно, ведь я была коммунисткой и не знала этого».
Ни он, ни она не хотели связывать себя браком, оба были увлечены своей профессиональной деятельностью, оба мотались по стране из конца в конец, работая одновременно над несколькими проектами. Даже несмотря на то что их отношения были довольно близкими, они понимали, что этому не суждено перерасти во что-то серьезное. Розетта не любила Франка, ничего к нему не испытывала – другое дело ее предыдущий друг Филиппо, от которого она была без ума, но тот, как и ее отец, считал, что женщина не может быть архитектором. А Розетта высмеивала сам институт брака, который больше не соответствовал чаяниям итальянок ее поколения, видевших, как их матери, старшие сестры и другие родственницы увядали и смирялись, отказываясь от всяких амбиций и пополняя армию домохозяек. Она громко провозгласила свою независимость, утверждая, что вполне самостоятельна и не нуждается в покровительстве мужчины. В шестидесятые годы молодой женщине, тем более итальянке, приходилось нелегко, если она желала заниматься мужской профессией, командовать прорабами, ездить на строительную площадку и ходить там в резиновых сапогах, добиваться уважения и выполнения ее указаний от начальников стройки, которые были ровесниками ее отца, вместо того чтобы рожать детей и стоять у плиты. Она боялась однажды стать копией покорной и безропотной матери или сестры, погрязшей в хозяйстве, и очень ценила личную свободу в отношениях с Франком. Каждый из них жил своей жизнью, не вмешиваясь в жизнь другого. Они виделись, когда хотели. И ни в чем не отчитывались друг перед другом.
Вернувшись из Хасси-Месауда, Франк не стал сообщать Розетте о своем аресте – его больше волновала судьба Шарли:
– Как создать между нами атмосферу доверия, убедить его перестать водиться с дружками-уголовниками? Он отказывается ходить в школу. Если его заставляешь, он сбегает. Не могу же я посадить его под замок. Я чувствую себя беспомощным. Тем более что у меня почти нет времени им заниматься.
– Тебе давно пора отказаться от привычных штампов, будто ребенка нужно защищать любой ценой, – это воспитывает в них инфантильность. Так мы, конечно, становимся незаменимыми, но оказываем им медвежью услугу. Ребенка надо уважать, видеть в нем полноценного человека, способного мыслить и делать выбор. Если ты хочешь кого-то мотивировать, ты должен его чем-то заинтересовать. У Шарли наверняка есть тайная мечта, так воспользуйся этим и заключи с ним договор, обещай, что поможешь ее реализовать.
– Он хитер, держит меня на расстоянии и никогда не рассказывает о своей прошлой жизни, о том, что пережил, и я чувствую полное бессилие…
И тут у Франка возникла новая проблема: Шарли опять исчез. Обычно он отсутствовал два-три дня, не больше, а потом возвращался – в основном для того, чтобы разжиться деньгами из кофейной банки. Но на этот раз он где-то пропадал уже три недели. Как найти ребенка, о котором ничего неизвестно? Франк позвонил агенту в Министерство внутренних дел и попросил его найти какую-нибудь информацию о мальчике, но поиск ничего не дал – все архивы сгорели во время войны за независимость.
В четверг утром во время собрания Франку позвонили из полицейского участка Орана. Комиссар сообщил ему, что они арестовали мальчика лет десяти, который назвал имя Франка и дал его телефон в министерстве; он находился в угнанной машине на заднем сиденье вместе с тремя другими подростками, одному из которых удалось сбежать. В багажнике машины обнаружена одежда, украденная из магазина. Объяснения задержанных были сбивчивыми. Мальчик клялся, что ничего не знал о краже, – он, мол, только что проголосовал на шоссе и сел в эту машину, – однако его дружки утверждали, что именно он пролез в окно магазина и открыл им дверь. «Я не смогу приехать раньше субботы, возьмите у него отпечатки пальцев, сделайте фото и скажите, что в понедельник его будут судить и отправят в тюрьму для несовершеннолетних. И еще передайте ему, что я не знаю никакого Шарли», – ответил Франк.
В субботу он приехал в Оран и попросил комиссара, чтобы Шарли привели в кабинет в наручниках, а пока просмотрел полицейское досье. Он почти не сомневался, что это дело рук банды, пусть и не очень опасной, не слишком изобретательной, однако за ней уже числилось несколько краж со взломом. Два сообщника Шарли, хоть и несовершеннолетние, уже имели судимости по аналогичным преступлениям. Шарли увидел Франка, и его лицо просветлело.
– Хорошо, что ты смог приехать.
– Извини, но я ничего не могу для тебя сделать. Факты неоспоримы, владелец магазина подал заявление, двое твоих друзей уже в камере, и они утверждают, что это ты открыл им дверь и что вы торгуете краденым на базаре. Назови мне хотя бы одну вескую причину, по которой я должен тебе помогать.
Шарли посмотрел на него и ухмыльнулся:
– Потому что я тебе нравлюсь, разве нет?
– Послушай меня внимательно, Шарли. Ты ведь сильно рискуешь. Отношения между двумя людьми построены на доверии, и, если я перестану тебе доверять, ты будешь сидеть в тюрьме или в исправительном учреждении до самого совершеннолетия. А если ты перестанешь доверять мне, я ничем не смогу тебе помочь, понимаешь? Доверие должно быть взаимным. Я хочу знать о тебе правду. Подумай сам: есть ли у меня серьезная причина вытаскивать тебя из каталажки?
Шарли опустил голову и призадумался.
– Хочешь знать правду? Я никому не доверяю, даже тебе, но придется все рассказать, чтобы выйти отсюда. Честно говоря, я жутко боюсь тюрьмы… Меня зовут Шарли Хаджади, моя семья родом из Буиры в Кабилии; мой отец, Юнес, был капралом во французской армии, мы жили в казарме Саида. Моя мать, Мишель, родом из Константины, у моих двух старших братьев и сестры французские имена, я – младший, мне двенадцать с половиной лет, с самого рождения у меня были проблемы со здоровьем, поэтому я такой худой, и моя мать звала меня глистой. Когда кончилась война, отец ждал, что его репатриируют во Францию. Он до последнего момента продолжал надеяться, не мог поверить, что французы не приедут за нами, бросят нас, ведь де Голль – человек чести. А ты еще спрашиваешь, почему я ненавижу французов! После объявления независимости мой отец и его товарищи решили перебраться в Тунис; мы поехали на автобусе вместе с другими семьями харки. На границе нас арестовали солдаты алжирской армии: они до смерти забили саперными лопатками двоих харки, а нас отвезли в Бухаджар, недалеко от тунисской границы; там они забрали мужчин и заставили их пройти первыми по минным полям – да-да, они использовали их для разминирования. Мы видели, как медленно они шли, а тем, кто останавливался, стреляли в спину; то и дело гремел взрыв, и поднималось облако дыма. В тот день погибли оба моих брата и отец. Солдаты изнасиловали и зарезали мою мать и сестру, как и других женщин и девушек, а оставшихся мужчин несколько дней страшно пытали. Алжирцы, глядя на это, радовались. Меня и еще четверых детей спас фермер, которому были нужны рабочие руки на поле. Он много месяцев использовал нас как рабов, но мне удалось сбежать. Вот почему я ненавижу и алжирцев тоже и при первой же возможности сбегу из этой проклятой страны. Можешь все проверить, если не веришь мне.
В жизни наступает такой момент, когда друзья начинают исчезать один за другим по серьезным или случайным причинам, а то и без всяких причин; Игорь радовался, что ему повезло найти такого товарища, как Илья, – заботливого и душевного, к тому же имеющего в запасе множество интересных историй; он приглашал его на дружеские вечеринки и праздничные ужины, говоря: «Ты не имеешь права отказываться, Ольга настаивает, а ты кто такой, чтобы отказывать моей жене?» Илья звал его к себе в пятницу вечером или в субботу днем, а Игорь, с тех пор как Мишель и Леонид вернулись во Францию, в выходные дни действительно чувствовал себя заброшенным. Какое это было счастье – после изнурительных будней в больнице вновь обрести русских друзей, слушать русскую речь; в такие минуты ему словно возвращали кусочек родины, но только с израильским солнцем в придачу. Конечно, возникали некоторые неудобства – например, Илья настаивал, чтобы он присутствовал на религиозных службах; чаще всего Игорю удавалось уклониться, но во время больших праздников он был вынужден уступать, чтобы не обидеть Илью.
– Я говорил тебе, что не особенно религиозен, и остался таким здесь, потому что это страна евреев, а не тех, кто проповедует иудаизм.
– Но это одно и то же! – воскликнул Илья. – Мы приехали сюда, потому что наш народ преследовали, потому что мы иудеи.
Ольга ухитрялась приглашать из Хайфы и окрестностей по очереди всех одиноких русских женщин – разведенных и овдовевших, знакомила их с Игорем и сажала рядом с ним за стол, расхваливая каждую из сторон.
– Знаешь, Ольга, я не собираюсь снова жениться, мне и так хорошо. В моем возрасте поздно заводить семью. У меня есть подруга в Тель-Авиве: мы видимся с ней время от времени, когда она приезжает навещать свою семью.