– Ваше лицо мне знакомо. – Погрузившись в воспоминания, он на несколько секунд закрыл глаза. – После операции я стал быстро уставать и плохо запоминаю имена, но я уверен, что знаю вас.
Андрей встал и наклонился к уху раввина:
– Я Игорь Маркиш, бежал из Ленинграда во время «дела врачей»; в синагогу я ходил редко, пожалуй, раз в год на Йом-Кипур, но моя мать Ирина Викторовна и жена Надя посещали службу регулярно.
– Игорь Маркиш! Я помню тебя. Ты почти не изменился за пятнадцать лет. Зачем ты вернулся? С ума сошел?
– Я вернулся, чтобы поговорить с вами. Но сначала скажите, вы что-нибудь знаете о моей семье?
– Да, Ирина Викторовна умерла три года назад; она была одной из последних похороненных на еврейском кладбище перед тем, как его закрыли. А Надежда вышла замуж за санитара; я вижу их обоих время от времени.
Игорь помолчал минуту, потом кивнул.
– Я слушаю тебя, Игорь. Что такого важного ты хотел мне сказать? Говори спокойно, здесь тебе нечего бояться.
Андрей придвинул стул вплотную к креслу раввина. Во время подготовки он много раз повторял свою будущую речь, но сейчас, перед лицом этого старца, чувствовал, что его одолевают сомнения, и это мешало ему продолжать. Имел ли он право втягивать его в такую авантюру, просить взваливать на себя такой риск? Не лучше ли было обратиться к более молодым людям, у которых есть силы выдержать неизбежные репрессии?
– Я приехал по поручению правительства Израиля. Меня выбрали, потому что я родом из этого города и меня здесь уже забыли. Не буду рассказывать вам о своей жизни после отъезда, скажу лишь, что в конце концов эмигрировал в Израиль, где стал врачом. Мне много помогали, как и всем иммигрантам: я прошел обучение, получил жилье, материальную помощь и смог начать новую жизнь. Недавно меня попросили внести свой вклад в помощь Израилю. Страна находится в отчаянном положении: она окружена врагами, превосходящими ее по численности населения в двадцать раз, они поклялись уничтожить нас. Единственная надежда – русские евреи, согласные на репатриацию, и я приехал, чтобы передать вам это послание.
– Но это невозможно. Границы закрыты, нас никогда не выпустят.
– Вы нужны там, вас ждет жизнь в абсолютной свободе, здесь же вы – люди второго сорта, всегда настороже, всегда вынужденные оправдываться, просить дозволения жить так, как вам хочется. Мы должны переломить этот ход вещей. Если все евреи целыми семьями подадут заявления на выезд, они не смогут долго вас удерживать и будут вынуждены отпустить.
– Наша ситуация немного улучшилась с тех пор, как сняли Хрущева, он был антисемитом. Брежневу плевать на евреев, но он не даст нам уехать по одной-единственной причине: это означало бы публичное признание несостоятельности партии. Свидетельство того, что ей не удалось ассимилировать нас за пятьдесят лет коммунизма, что мы несчастные граждане, которые только и мечтают о том, чтобы сбежать из социалистического рая. Они будут чинить нам всевозможные препятствия, чтобы отговорить от эмиграции, будут отказывать в визах, сажать в тюрьму самых смелых, шантажировать и прессовать самых слабых, угрожать женам, чтобы держать на крючке мужей; запрещать уезжать детям, разбивать семьи и, таким образом, пресекать все попытки уехать. А если мы будем настаивать, они без колебаний уничтожат нас, и никто даже слова не скажет в нашу защиту.
– Евреям жизненно необходимо исполнить свои тысячелетние чаяния. Это не только их долг, это свойство их самосознания. Каждый год вы повторяете, молитесь: «В следующем году – в Иерусалиме». В этом есть смысл, не так ли? Что вы предпочитаете – доживать в этой «тюрьме народов» или стать людьми, свободными в своих мыслях и вере? Я прошу вас передать это послание вашим прихожанам, вы для них авторитет и единственный человек на земле, которому они могут верить. Расскажите им, что есть страна, которая реализует их мечту, где их ждут, на них надеются и помогут обосноваться, где они будут жить жизнью свободных людей.
– Нет. Я здесь, чтобы защищать их, а не создавать им проблемы, толкая на безумный и рискованный шаг. Я понимаю, что это было бы полезно для Израиля, но чем это конкретно интересно русским евреям? Они живут в этой стране, как все остальные граждане; к православным здесь относятся не лучше, чем к нам. Мы не так уж несчастны. Мы можем и дальше жить в этом закрытом мире, который все-таки понемногу либерализуется, вынужденно открывается. Для чего ввязываться в борьбу, в которой нас заведомо раздавят жернова советской системы? Разве моя роль в том, чтобы подвергать опасности доверившихся мне людей ради того, чтобы обеспечить выживание маленькой далекой страны? Мы так долго ждали – мы можем подождать еще несколько лет, когда двери откроются.
– Три тысячи лет назад евреи были в рабстве у египтян. Однако нашелся человек, который встал и призвал их к Исходу, невзирая на опасности. Фараон хотел их уничтожить; я не буду рассказывать, что произошло дальше, вы это знаете лучше меня. Какое счастье, что Моисей не испугался!
Профессор Мосин решил, что обучение сорока восьми врачей, ординаторов и медсестер родильного отделения будет проходить в соответствии с рабочим графиком и что он первым опробует новый аппарат. Он также решил проводить обследование беременных женщин, но в среду, 31 мая возникла проблема, которую спровоцировал один из трех электриков, накануне подключавших аппарат к сети. Будучи заместителем секретаря партийной организации больницы, он запретил профессору Мосину использовать эхограф и вызвал директора больницы, чтобы тот также подтвердил недопустимость использования этого «капиталистического прибора».
Действительно, инструкция по установке и эксплуатации – толстая брошюра в девяносто страниц – была написана на языке «американского империализма»; все надписи и указатели на циферблатах, на счетчиках и индикаторах, измерительных шкалах и переключателях были выполнены на языке злейших врагов СССР. Директор пришел в замешательство и был вынужден признать справедливость этих возражений: «Надо все остановить, я должен сообщить начальству». Андрей Альтман попытался было объяснить, что прибор – родом из Ирландии, а не из США, что Ирландия и ирландцы, как известно, все сплошь революционеры-социалисты и друзья Советского Союза, но эти геополитические тонкости были восприняты как выпад против коммунизма, а электрик – он же заместитель секретаря паркома – заявил, что это заговор концернов-монополистов с целью подкупить медицинский персонал и отвратить его от линии партии.
– Этот прибор бесполезен: ну, забеременела женщина, какая разница, кого она родит – мальчика или девочку?!
– А если бы все было написано по-русски? – спросил Андрей.
– Не знаю. Надо собрать партячейку и обсудить.
– Думаю, что товарища министра здравоохранения, давшего согласие на установку прибора, устроит перевод на русский. Но быть может, вы сомневаетесь в компетентности самого товарища министра?!
Обучение персонала пришлось приостановить. Андрей немедленно принялся за работу. Английские надписи на приборе он заклеивал бумажками с текстом на русском языке. Перевести инструкцию по эксплуатации было не в пример сложнее. Андрей не владел в совершенстве языком Диккенса, и тогда профессор откопал где-то старый англо-русский словарь, изданный еще до революции, в котором не было и половины нужных слов, а в этой больнице никто толком не знал английского. Зато секретарша профессора взялась напечатать рукопись на машинке, как только текст будет готов.
Андрей сидел в гостиничном номере и работал без устали. Нужно признать, что еще никогда на свет не появлялся такой неряшливый и приблизительный технический текст. Несмотря на все усилия, дело продвигалось медленно: за один день ему удавалось перевести только шесть полных страниц плюс еще несколько строчек, вдобавок эта халтурная адаптация была больше похожа на промышленную диверсию. Андрей подсчитал, что на перевод ему понадобятся две недели, но это превышало срок его визы, а продлить ее было нереально. В конце дня, когда он уже собирался в синагогу, приехал профессор с предложением вместе поужинать, но Андрей отказался.
– Я человек верующий и никогда не пропускаю службу.
В списке людей, с которыми предстояло поговорить Андрею, после раввина Лубанова шел Лев Перец. В 1952 году он был приговорен по 52-й статье к восьми годам лагерей за принадлежность к контрреволюционной организации – в данном случае к консистории синагоги; а также обвинялся в том, что самовольно открыл курсы иврита. После освобождения его арестовывали еще два раза за такую же антиобщественную деятельность. В прошлом инженер железных дорог, теперь он работал мойщиком посуды в столовой судостроительного завода.
В четверг, 1 июня, в семь вечера Андрей стоял у дверей квартиры на третьем этаже красивого дома на Садовой, рядом с Никольским морским собором, и с тревогой смотрел на шесть звонков, под каждым из которых была указана фамилия жильца: адрес в списке Андрея оказался неточным, эта квартира представляла собой коммуналку, и в ней проживало шесть семей. Поколебавшись, он все-таки нажал кнопку звонка. Минуты через две дверь открыла девочка с косичками и сообщила, что папа вернется с работы не раньше десяти часов вечера. Она предложила подождать его, но Андрей услышал громкие голоса, смех и музыку, доносившуюся из радиоприемника. Из своих комнат стали выходить мужчины и женщины, они сталкивались в коридоре – в такой обстановке невозможно поговорить без свидетелей. Узнав от дочери Переца, что завтра у отца выходной, Андрей сказал, что приедет утром: «Передай ему, чтобы он не беспокоился, я его старый друг и в Ленинграде проездом».
Третьим в списке был Дов Пинкус, человек со схожей биографией. Член консистории синагоги. Его арестовали примерно за то, что он давал уроки иудаизма, и приговорили всего к двум годам – возможно, из-за героического поведения во время блокады Ленинграда. Игорь вспомнил, что однажды разговаривал с ним на свадьбе их общего друга, но лицо Пинкуса совершенно стерлось из его памяти. Тот служил бухгалтером в городской дорожной сети и был уволен за подачу заявления на выезд в Западную Германию, куда его дочери