– Вы шпион, и я вам это сейчас докажу. Ваш паспорт был изготовлен в Израиле Моссадом, и теперь вы мне скажете, что вы собирались разнюхивать в Ленинграде.
– Меня зовут Андрей Альтман и…
– Вот настоящий Андрей Альтман! Эта фотография сделана на конгрессе в Манчестере четыре года назад; Альтман лысый, он выше вас и старше.
И офицер показал ему английскую газету с групповой фотографией, на которой улыбалась группа мужчин в смокингах; согласно подписи внизу, Андрей Альтман был третьим слева.
– Меня зовут Андрей Альт…
На него снова обрушился град ударов. Агент взял хлыст и начал методично избивать его, выбирая места на теле, которые до сих пор щадили. Игорь не мог увернуться от ударов – руки были связаны за спиной. От невыносимой боли из его горла вырвался вой. Едва живого узника снова водворили в камеру.
Он долго лежал на полу, собирая остатки сил; на четвереньках подполз к куску черного хлеба, оставленному у двери, но тот оказался слишком черствым, и Игорь не смог его прожевать. Голова как будто весила тонну; нос и ключица отзывались болью при малейшем прикосновении, но, главное, он задыхался и кашлял кровью. Распростершись на полу, он пролежал так, казалось ему, целую вечность – сутки или двое? А может, и больше… В какой-то момент дверь снова открылась, и двое конвоиров поволокли его в комнату для дознания; следователь с голубыми глазами задавал ему все те же вопросы, но Игорь не отвечал.
Какой смысл?
– Мы нашли это в кармане вашего пиджака.
Следователь показал газетный листок, который сунул Игорю в синагоге пожилой седовласый еврей.
– Какая странная идея – писать на газете «Правда»!
И он начал читать – медленно, с трудом разбирая написанное поверх типографского текста: «Передайте моему двоюродному брату Эли Финку, который живет в Филадельфии, чтобы он сделал мне приглашение и подал заявление в посольство. У меня больше нет сил. Умоляю вас. Марк…» Он вопросительно посмотрел на Игоря, ожидая ответа.
– Кто этот Марк? Почему он дал это именно вам?
Голубоглазый слегка кивнул, и агент влепил Игорю оглушительную пощечину, но тот продолжал молчать; за первой пощечиной последовала вторая и третья, которые также не возымели никакого эффекта.
Именно тогда следователь увидел, как на губах Игоря на какую-то долю секунды появилась улыбка: это легкое подрагивание уголков рта было почти неразличимо, но он видел его много раз на лицах людей, которых допрашивал на протяжении долгой службы. И он понял, что допрос продолжать бесполезно, потому что этот упрямец ускользнул от него, он шагнул туда, где разум оказывается вне досягаемости, а тело превращается в инертную, бесчувственную массу. Что теперь делать с этим кретином? Расстрелять? Повесить? Экстрадировать? Но это пусть решают другие.
Наступает момент, когда человек срывается с крючка, не держится за жизнь, которая больше не имеет значения; когда он отказывается от борьбы и готов к смерти. Через одиннадцать дней пыток Игорь достиг этого предела. Он больше не чувствовал страха; паника, охватившая его, когда он впервые оказался в комнате для допроса, рассеялась; несмотря на сломанный нос, вывихнутое плечо, гематомы, распухшие суставы, невозможность дышать, боль отошла на второй план; он чувствовал себя легким, спокойным, свободным от своих палачей.
Вот тогда и возникла у него эта улыбка.
Через два дня его вывели из подвала, втолкнули в машину и куда-то повезли. Стояла ночь. Игорь смотрел в окно и думал, что видит этот город в последний раз. Машина пересекла Неву, и перед Игорем выросла громада «Крестов» – тюрьмы, о которой ходили жуткие слухи. Когда его данные заносили в тюремную книгу, он случайно узнал, что сегодня пятница, 16 июля 1967 года. Это означало, что он провел в подвале КГБ двенадцать суток. Расписываясь в дежурном журнале, он попросил, чтобы его осмотрел врач, потому что чувствовал сильную боль в груди. Надзиратель ничего не ответил. В этой переполненной тюрьме томились двенадцать тысяч заключенных на площади, предназначенной для девятисот человек, Игоря поместили в шестиметровую камеру, пропахшую потом и дымом, где одиннадцать узников по очереди спали на четырех койках. Не отвечая на вопросы сокамерников, он привалился к стене и заснул.
На следующее утро его вызвал конвойный. Игорь подумал, что его отведут в медпункт, но вместо этого он оказался в подвале с черными, склизкими от сырости стенами. Это была трехметровая одиночка с высоким потолком; он лег на грязный матрас и стал ждать. И снова потерял счет времени. Когда заключенный, раздающий еду под присмотром охранника, просунул в окошко миску баланды и кусок хлеба, он спросил: «Какой сегодня день? Который час?» Но тот молча захлопнул дверцу. Игорь не смог удержать миску в руках; она упала на пол. Дважды в день он задавал один и тот же вопрос заключенному и надзирателю, приносившим еду, но те не отвечали. Ему казалось, что его похоронили заживо; временами абсолютная тишина становилась невыносимой. Почему из других камер не раздавалось ни звука? Неужели заключенные умерли? Он взял в привычку напрягать слух, когда слышал скрип катящейся тележки с едой.
В этом зловонном подземелье Игорь постоянно чувствовал удушье; он понимал, что причина в нем самом: лоб и виски у него горели огнем, каждый вздох давался с болью. И тщетно он барабанил кулаками в дверь, крича, что ему нужен врач, что он болен, – никто не отвечал. Когда охранник в очередной раз принес ему миску баланды и кусок хлеба, он бросился к окошку и выкрикнул, что у него сепсис, что он умирает, но окошко тут же захлопнулось. Обессиленный Игорь повалился на койку; на лбу выступила испарина; широко открыв рот, он жадно хватал воздух, губы дрожали; он понял, что его решили убить таким способом. Началась рвота, голова кружилась, он уже не мог есть. Малейшее движение требовало невероятных усилий. Ему казалось, что он провел в этом вонючем застенке дней десять, а может, и больше, какая разница. Он умрет здесь от сепсиса, постепенно теряя сознание, – и уже начинал чувствовать первые симптомы. Игорь ворочался на тюфяке, ему чудилось, что он ничего не весит, парит в воздухе. Он закрыл глаза, призывая счастливые воспоминания, и ему привиделась Надя: она только что родила и с сияющей улыбкой прижимала к себе спеленутого сына; Игорь вспомнил, что он подумал в тот момент: «У нас будет прекрасная семья и счастливая жизнь».
И все-таки он ни разу ни о чем не пожалел. Ни о том, что согласился на эту миссию, ни о том, что ослушался приказа, который передала ему уборщица в музее. Они хотели защитить его до того, как начнется война. Но было уже слишком поздно. Ему не давало покоя только одно: он не знал, чем все закончилось. Удалось ли его маленькой стране невозможное или она сметена и уничтожена яростью многочисленных врагов?
Смог ли Моше Даян совершить чудо или он потерпел фиаско?[202]
Игорь боялся умереть, так и не узнав этого. Было очень жарко, он задыхался, бредил, перед ним чередой проходили видения: ему что-то рассказывал отец, его губы шевелились; Игорь просил: «Говори громче, я тебя не слышу». Отец протягивал руку, но Игорь никак не мог ее ухватить. Он снова увидел Ирину, свою мать: она зажигала тысячи свечей, и их огоньки, петляя по земле как светлячки, поднимались в ночное небо, рисуя в воздухе желтую дорожку. Игорь проснулся, весь дрожа, и снова забылся сном; ему приснилось, что дверь камеры открывается и в нее входит Саша. Нет, призрак Саши – ведь брат повесился три года назад в дальнем кабинете кафе на Данфер-Рошро. Саша в горчично-зеленой форме КГБ печально улыбался ему.
– Значит, ты простил меня, – сказал Игорь. – Скоро я буду с тобой.
Саша сел на край тюфяка, вынул из кармана носовой платок и отер Игорю лоб.
– Все будет хорошо, теперь я здесь и позабочусь о тебе.
– Спасибо, Саша, но это ни к чему, для меня все кончено. Я так винил себя за то, что не помог тебе, ведь ты спас мне жизнь.
Призрак положил ему руку на плечо.
– У тебя жар, я не твой брат, я Виктор, твой племянник; говорят, я очень похож на отца.
Игорь резко сел в кровати, испуганно вгляделся в Виктора:
– Это ты, Саша?
– Я Виктор Маркиш, сын Саши, сейчас позову врача, он тебе поможет.
Сесиль бесследно исчезла. Хотя это не совсем точное слово. Перепоручив Анну Мишелю, она с тех пор не подавала признаков жизни, ни разу не позвонила. Жива ли она? А может, заболела? Никто этого не знал. По рекомендации партнера Поль нанял частного детектива – бывшего полицейского, который носил закрученные кверху усы и имел связи в префектуре. Тот нашел последнюю квартиру Сесиль – на бульваре Ришара Ленуара, но она съехала оттуда, не оставив нового адреса и попросив отправлять ей всю корреспонденцию «до востребования» на почту в Рубэ[203]. Сесиль забрала письма один раз, через два месяца после своего исчезновения, но с тех пор на почте не появлялась. Она также закрыла свой счет в «Лионском кредите» – возможно, у нее были счета в других банках. Полицейский не имел доступа к документам Центробанка, однако это его не остановило. Он нашел информацию о ее дяде, который жил в Страсбурге, встретился с ним, но тот не располагал никакой информацией о своей племяннице. Сесиль буквально испарилась. Детектив задействовал систему оповещения, которая в прошлом уже доказала свою эффективность; таким образом, префектура, служба гостиничной регистрации, служба административных правонарушений, полиция ВВС и пограничные службы, а также другие информаторы, о которых он предпочел умолчать, немедленно сообщат ему, если Сесиль хоть как-то обнаружит себя. «Так что рано или поздно, – заверил он, – она попадет в мою паутину». Он стал ждать, каждый месяц посылая Полю неутешительный отчет. Вместе со счетом за проделанную работу.
Один вопрос не давал Мишелю покоя: знает ли Анна что-нибудь о своей матери и о своем отце? И если знает, то что именно? Анна никогда не вспоминала о Сесиль. Нужно ли было ждать, пока она подрастет, чтобы затронуть эту тему? Да, лучше подождать. Сейчас она слишком мала. В среду днем, как всегда, Камилла повела Анну в кукольный театр в Люксембургском саду; театр был полон, возбужденные дети радостно вопили при каждом появлении Гиньоля, Нафрона и Мадлон