А теперь пришло вознаграждение за службу.
Зал заседаний Министерства промышленности оказался слишком мал, чтобы вместить толпу друзей и чиновников (последних, разумеется, было значительно больше), спешивших поздравить его, пожать ему руку или обнять. Перед Франком проходили незнакомые люди, и он улыбался им; других он едва знал, но тепло благодарил, обещая в скором времени увидеться. Русские, чехи, кубинцы, болгары – каждая дружественная страна направила в Алжир своего представителя, каждое министерство – своих сотрудников. В большом количестве прибыли местные генералы и полковники. Сам президент Бумедьен прислал личного секретаря. Его дружеское объятие привлекло всеобщее внимание и было встречено аплодисментами. Франк не заблуждался на сей счет, понимая, что этими почестями обязан статусу ближайшего соратника Мимуна Хамади, близкого друга президента. Хамади тоже принимал поздравления с подобающей скромностью; его супруга, стоявшая рядом, целовалась с женами сановников рангом ниже, сообщая им о предстоящем ужине.
Единственным другом-французом на этом празднике оказался Люсьен: «черноногих» практически не осталось; даже те, кто родился в Алжире, бежали или были изгнаны, да и большинство приезжих специалистов, работавших по контракту, также ждала высылка на родину.
Французы стали не нужны.
Игорь отбывал наказание в колонии № 5 Мурманской области – суровом крае за полярным кругом, где лютая зима длится шесть месяцев, а лето с его тучами комаров превращается в сущий ад; в условиях долгой полярной ночи, непрерывных снежных буранов и тяжких лишений, выживание становится почти невозможным. Игоря, учитывая его профессию, отправили в центральный диспансер, где он мог не бояться холода, где кормили почти сносно и освобождали от изнурительного труда, в то время как другие заключенные рыли каналы, строили плотины или прокладывали дороги, которые тут же исчезали под двухметровым слоем снега. Охранники его не трогали, разговаривали с ним по-человечески и жаловались, что с ними обращаются ненамного лучше, чем с заключенными. Игорь ограничивался тем, что делал свою работу, не выказывая ни малейшего недовольства, хотя в его распоряжении не было никаких лекарств, кроме мази от обморожения, таблеток от поноса и отваров, которые он готовил из хвойных иголок или трав, – они помогали при кашле, различных воспалениях и ревматизме. Иногда к нему обращался заключенный, умоляя избавить от мучительной боли, и тогда ему приходилось превращаться в средневекового зубодера или в лекаря времен царской России.
В течение этих четырех лет Игорь не получал никаких вестей от Виктора, но понимал, что своим привилегированным положением обязан именно ему. Он был освобожден через неделю после окончания срока. В лагерной канцелярии ему вернули чемодан с гражданской одеждой, выдали разрешение на переезд и бумажник, конфискованный при аресте, где по-прежнему, как и четыре года назад, лежало двести двадцать долларов и восемьсот рублей. Открыв отделение на молнии, Игорь с радостью обнаружил в нем пластиковый конвертик с четырехлистным клевером – подаренным Мишелем перед его отъездом в Израиль. Когда он садился в грузовик, чтобы ехать в Мурманск, охранник протянул ему коричневый конверт с листком бумаги, на котором было напечатано: «Москва, площадь Восстания, дом 1, 21-й этаж». Игорь покинул колонию под проливным дождем: стояла оттепель, превратившая весь край в топкое, ледяное болото, в котором ноги увязали по щиколотку.
После всех этих лет, проведенных в безмолвии арктических лесов, Москва показалась Игорю чудовищным городом: от шумных улиц, от грохота метро у Игоря кружилась голова. Виктор Маркиш жил в просторной квартире на двадцать первом этаже высотки на площади Восстания, одного из семи колоссальных небоскребов, довлеющих над столицей своей чудовищной массой. Игорь познакомился с Дорой, супругой Виктора, которая преподавала игру на скрипке в консерватории и вместе с мужем растила двух дочерей, Веру и Ирину. Игорь был тронут тем, что Виктор назвал одну из дочерей в честь бабушки.
– Вы неплохо выглядите, – сказала Дора, здороваясь с ним.
Виктор вернулся домой перед самым ужином; он ждал Игоря только через неделю.
– Межведомственная связь работает плохо, но главное, что ты здесь и в хорошей форме. Я не мог приехать, но регулярно получал о тебе известия; надеюсь, с тобой хорошо обращались. Думаю, у тебя там было достаточно времени, чтобы пожалеть о своем решении остаться в этой стране.
– Благодаря тебе эти четыре года оказались не такими уж тяжелыми, но я ни секунды не жалел о своем решении. Меня осудили, я выплатил свой долг и теперь могу жить здесь; может быть, даже когда-нибудь увижу своих детей. Я забыл, как ты похож на Сашу, и, когда увидел тебя, почувствовал, будто сам помолодел лет на двадцать; а ты – испытываешь ли ты угрызения совести из-за того, что работаешь в КГБ?
– Ты говоришь об ушедшей эпохе; нынче политика правительства изменилась, сегодня наши главные враги – взяточничество и черный рынок. Наша цель – улучшение благосостояния населения. Нам не удалось спокойно поговорить; и ты мне не рассказывал, как живут люди в Израиле. Они счастливы, свободны? Действительно ли иммигранты получают помощь от государства, как утверждает израильская пропаганда?
– Это не пропаганда: люди много работают, но страна молодая, в ней все предстоит создавать с нуля, и там каждый может найти себе место.
Виктор снял китель, развязал галстук и посмотрел Игорю прямо в глаза.
– Во всяком случае, тот, кто четыре года назад поджег фитиль, сделал свое дело: мысль об отъезде неумолимо распространяется, десятки тысяч евреев просят разрешение на эмиграцию в Израиль; власти постепенно начинают выдавать визы. Наверху долго колебались между желанием выпустить их и тем самым избавиться от хлопот и боязнью подать дурной пример остальным. Было принято решение строго наказать еврейских активистов, подрывающих авторитет партии, потому что возникла проблема, которую никто не мог предвидеть. Ведь в нашей стране «еврей» – это не религия, а национальность, такая же, как «грузин», «узбек» или «армянин». Поэтому в пятой графе анкеты – «национальность» – пишут «еврей», а когда представители одной из национальностей СССР хотят массово эмигрировать в другую страну, это воспринимается как угроза государству… Есть смешной анекдот, вот послушай.
Брежнев спрашивает Косыгина:
– Сколько у нас в СССР евреев?
– Два-три миллиона, – отвечает председатель Совета министров.
Генсек опять спрашивает:
– А если мы откроем ворота, сколько уедет?
– Миллионов двадцать.
– Это как минимум.
Игорь двое суток ехал на поезде в Волгоград, где жила его дочь. Виктор отговаривал его от поездки, которая могла обернуться новым разочарованием, но Игорь твердил: «Это моя дочь, я хочу с ней увидеться». Тогда Виктор разузнал ее адрес. Выйдя с вокзала, Игорь спросил дорогу, и ему посоветовали сесть на трамвай, но у него так затекли ноги, что он решил идти пешком. Пересек весь город, разрушенный во время одной из величайших битв в истории, однако не увидел никаких следов сталинградской трагедии, за исключением памятника – гигантской статуи, самой высокой в мире, которая недавно была торжественно открыта и возвышалась над городом, полностью восстановленным в своем довоенном виде. Дойдя до храма Святого Николая Мирликийского, Игорь понял, что заблудился, и сел на скамейку. Прав ли он, желая встретиться с дочерью, для которой это наверняка станет серьезным потрясением? Людочке исполнилось пять лет, когда он в одночасье покинул Ленинград, а сейчас ей уже двадцать пять. Что значил для нее отец? Не будет ли у нее такого же отторжения, как у Петра? Вообще-то, она ни разу не написала ему, пока он отбывал срок. Игорь подумал, что на вопросы, которые так давно его мучают, он сможет получить ответы именно сейчас или уже никогда.
Он подошел к ее дому – опрятному трехэтажному зданию, поднялся на второй этаж и позвонил в дверь. Ему открыл атлетического вида мужчина. Василий работал в пожарной части и дежурил по ночам в городском театре; он сразу понял, что перед ним Игорь.
– Когда мы с Людой познакомились, она сообщила мне, что вы пропали без вести, и я подумал, что вы умерли. Пять лет назад она узнала от матери о вашем возвращении, аресте и приговоре, но говорить со мной об этом не хотела.
Он рассказал, как они познакомились на танцах, 1 мая. Люда сказала, что ей восемнадцать лет, хотя на самом деле едва исполнилось шестнадцать, но узнал он об этом слишком поздно – когда уже влюбился; все было непросто – ведь он был на десять лет старше, а она не желала выходить замуж, иметь детей, и он не мог понять почему… Василий предложил Игорю чаю, но тот не хотел ждать и спросил:
– А если я сам зайду к ней на работу?
Василий объяснил, как найти школу, и начал описывать Людмилу:
– Она брюнетка, невысокая…
Игорь перебил его:
– Это моя дочь, я ее узнаю.
Матери, ожидавшие своих детей, стояли у ворот и разговаривали; некоторые поздоровались с ним. Прозвенел звонок, и из школы гурьбой повалили дети. Игорь обратил внимание на двух молодых брюнеток, которые вышли вслед за школьниками; им было лет двадцать пять; он впился глазами в их лица, словно пытаясь уловить свои черты, но ничто не привлекло его внимания, и они прошли мимо, почти не заметив мужчину, который так настойчиво их разглядывал. Игорь продолжал смотреть на выходящих учителей, хотя они были гораздо старше, как вдруг услышал сзади: «Папа?» Игорь обернулся: перед ним стояла Людмила; он подошел ближе, разглядывая это совсем не знакомое ему лицо; несколько секунд они изучали друг друга; она подняла руку, коснулась его щеки. И спросила: «Это ты?»
У дочери не было претензий к Игорю, она не держала на него обиды за то, что он уехал, бросив ее пятилетнюю, – такова жизнь. И ничего не помнила о нем, как будто у нее никогда не было отца. Надя уничтожила все фотографии Игоря: снимки их свадьбы, поездки на Ладогу во время отпуска, рождение сына. Абсолютно все.