– Вы можете мне доверять, – сказал Виктор. – Меня выгнали из министерства, когда узнали, что я посещал службы. Кругом полно стукачей, будьте осторожны, я их не знаю. Как получить вызов? У меня в Израиле нет ни одного знакомого. Если я его не получу, у меня не примут документы.
– Не понимаю, о чем вы говорите, я этим не занимаюсь.
Виктор задал вопрос прихожанам, которые как раз собирались на вечернюю службу, но те только недоуменно качали головами и отходили в сторону. Напрасно Виктор убеждал их, что им нечего бояться: он наталкивался на непреодолимую стену страха, который внушала им раньше его форма. Напрасно он говорил: «Клянусь вам, я больше не работаю в КГБ, хочу эмигрировать с семьей в Израиль, умоляю вас, помогите», – верующие делали вид, что не слышат его; некоторые улыбались, но тут же отворачивались, и никто не отвечал. Когда он садился на скамью, чтобы молиться вместе со всеми, его соседи пересаживались подальше. Виктор понял, что стал изгоем в своей общине и что ему придется действовать без ее поддержки. Спустя несколько дней Дора пришла с работы вся в слезах: ректор консерватории, где она преподавала, объявил ей об увольнении «за антиобщественную деятельность». Виктор, как мог, утешал жену. «Нам нужно преодолеть это испытание; они стараются загнать нас в угол, используют тактику выжженной земли, но им не удастся нас запугать».
Виктор, у которого теперь было много свободного времени, начал тяготиться вынужденным бездельем. Он понемногу собирал требуемые для визы документы, но большую часть времени проводил в поисках продуктов: консервов, сыра, кур, картошки, – бегая по городу. Ему по-прежнему не хватало письма с вызовом, но как получить его, если после Шестидневной войны дипломатические отношения между СССР и Израилем прерваны и у него не было там ни одного знакомого? Он снова приехал в визовый отдел, надеясь найти решение на месте. Очередь перед министерством бурлила. Его товарищи по несчастью говорили только о соглашении, подписанном с американцами, по которому странам, разрешившим свободную эмиграцию, предоставлялись кредиты и торговые преференции. Виктор познакомился со своим соседом по очереди, евреем из Минска, который пришел с дополнительным заявлением и свидетельством о рождении дочери, родившейся три недели назад, и тот объяснил ему:
– Благодаря этому соглашению визы будет получить проще: ты отправляешь письмо в израильское консульство, например, через финское или австрийское посольство; на конверте так и пишешь: «Консульство», приложив копии паспорта и свидетельства о рождении, и довольно быстро тебе приходит письмо-приглашение. Потом, как только ты получишь загранпаспорт с выездной визой, ты волен делать все, что хочешь; лично я поеду не в Израиль, а в Англию.
Виктор отправил письмо в израильское консульство в Хельсинки. Через месяц он получил четыре приглашения и отнес их в ОВИР. Раз в неделю он приезжал, чтобы узнать, как продвигается его дело, и чиновник неизменно отвечал: «На рассмотрении». Два месяца спустя ему выдали загранпаспорта с выездными визами для Доры и дочерей:
– А вам самому отказано.
– Почему?
– Причины не сообщают. Отказано, и все.
Это был самый тяжелый период в его жизни. Виктор хотел, чтобы Дора с дочками уехала, уверяя, что скоро к ним присоединится: «Они не смогут удерживать меня вечно». Но Дора отказалась. Что ей делать одной с двумя детьми в чужой стране? Виктор настаивал, но она была непреклонна: «Я остаюсь, мы поедем только вместе».
Виктор подал новое заявление, через два месяца пришел ответ.
«Отказано».
И тут он понял, что ему никогда не выдадут загранпаспорт: «Они мне мстят, хотят, чтобы я заплатил за отступничество, я слишком много знаю, они боятся, что я расскажу об их преступлениях и о спекуляциях дефицитным товаром. Но я не позволю заткнуть себе рот, я буду бороться, и им придется дать мне свободу». Во время бесконечных стояний на тротуаре перед ОВИРом Виктор познакомился с другими евреями, находившимися в сходной ситуации: советская администрация отказывалась выдать им заветный документ. Им было плевать на то, что Виктор – бывший кэгэбэшник, они убедились в его искренности и поняли, что он не стукач. Среди них были служащие, научные работники, писатели, журналисты, военные, преподаватели вузов и все прочие. Жили они скудно и, чтобы как-то продержаться, устраивались рабочими по ремонту дорог, землекопами, садовниками, получая копейки за свой тяжелый труд.
И ждали.
В это время арестовали Иосифа Ледермана, переводчика с немецкого, которому отказали в визе на выезд. Милиция устроила обыск в его квартире, пытаясь найти самиздатовскую газету, которую он распространял из-под полы. Во время ареста он сопротивлялся. И, вероятно, ударил оперативника. Он предстал перед судом; ему грозило десять лет тюрьмы. «У него нет никого, кто поддержал бы его; если мы его бросим, он погибнет, и мы тоже», – доказывал товарищам Виктор. Они попросили иностранных журналистов прийти в суд. Когда Иосифа ввели в зал, Виктор и еще десяток «отказников» начали размахивать самодельными плакатами, протестуя против этого незаконного ареста, требуя его освобождения и права на свободную эмиграцию в соответствии с международными соглашениями. Судьи, пораженные таким неслыханным бунтом, невероятным в этой стране, увидели в нем доказательство существования заговора, организованного «кучкой отщепенцев-перерожденцев, управляемых из-за границы», и даже не стали скрывать свою неприязнь к евреям. Милиция вышвырнула демонстрантов из зала, и на следующее утро, избитые, они предстали перед тем же судом, который приговорил их к штрафам в размере ста пятидесяти рублей за нарушение общественного порядка. Благодаря присутствовавшим в зале журналистам и нескольким фотографиям, которые им удалось сделать, эта демонстрация получила огромный резонанс во всем мире, о ней упоминали в телевизионных новостях во многих странах.
Зарубежные газеты прислали в Москву репортеров, те связались с протестующими, которые решили продолжать борьбу, и услышали следующее::
– Они хотят заткнуть нам рот, чтобы мы смирились, но мы не дадим им передышки, будем протестовать при каждой возможности, будем все их действия предавать огласке, которой они так боятся.
Двадцать восьмого апреля 1979 года во время посещения президентом Валери Жискар д’Эстеном Красной площади десять отказников пришли туда с плакатами, чтобы привлечь внимание к своему положению, но не успели они их развернуть, как на них набросился целый милицейский полк, смутьянов быстро затолкали в машины, а официальная церемония продолжилась, словно ничего не случилось. При каждом визите иностранного президента или премьер-министра, на каждом спортивном мероприятии появлялась горстка отказников, размахивающих своим смехотворным оружием. Они протестовали, кричали; их избивали, давали им сроки, но они выходили на улицы и начинали снова: «Нам нечего терять, у нас все отняли: работу, дом, будущее. Осталась только одна надежда – уехать, а ее не отнимут».
Шарли видел фотографии Рима в журнале, но не обратил на них внимания; черно-белые снимки плохо передавали масштаб и перспективу. Однако, приехав туда с Розеттой, мальчик был поражен необъятностью площадей и множеством церквей – практически на каждом перекрестке – с барельефами и вычурными украшениями на фасадах, с многочисленными скульптурами в нишах или на карнизах. От уличной сутолоки у него закружилась голова; поток машин, рычащие мотороллеры, шныряющие между ними; беспорядочные гудки клаксонов – все это оглушало его. Теперь Алжир казался ему сонным провинциальным городком.
Но больше всего его поразили древние обелиски, на которые никто не обращал внимания: они выглядели так, словно город когда-то был захвачен египтянами. Розетта на время стала гидом и рассказывала ему о событиях, происходивших на этих улочках в течение многих столетий, о преступлениях и вековой вражде знатных римских семей. Прохлада и тишина церковных нефов давали им передышку. Шарли путал имена святых, над его головой было так много фресок с падшими ангелами; он чувствовал себя беспомощным перед этим изобилием персонажей и фантасмагорией красок. Он предпочитал сокровища ризниц: вычурные распятия из слоновой кости, дароносицы из перегородчатой эмали, мраморные драпировки на статуях, похожие на ткань, – вся эта роскошь завораживала. Трагизм Пьеты[212] потряс его; стойкость мучеников (это ли не доказательство Божественной любви?!) вызывала восхищение. Страх исчезал, плоть не чувствовала боли, кровь переставала течь, они с надеждой смотрели на небо. Однажды утром Розетта повела его на Форум, но пошел дождь, а зонта с собой не было; тогда она предложила Шарли пойти в музей, но руины интересовали его больше; дождь разогнал туристов, они единственные бродили среди поверженных храмов по полю, усеянному каменными обломками. А потом, укрывшись под навесом, наблюдали за действиями десятка мужчин и женщин, которые, сидя на корточках, ложками выкапывали из земли какие-то черепки и осторожно очищали их кисточками.
Семья Розетты приняла Шарли как родного сына; у него была своя комната, ключи от квартиры. Каждое утро Анжела, мать Розетты, спрашивала, какое блюдо ему приготовить, кое-как произнося несколько слов по-французски; от нее он узнал первые итальянские слова; они вместе ходили на рынок, он нес тяжелые корзины с фруктами и овощами, помогал их чистить и резать, следил за приготовлением оссобуко[213] по-римски. Анжела давала ему пробовать: смотри, как это вкусно! Она показала ему место рядом с храмом Адриана, где продавали самое лучшее мороженое в городе; они простояли в очереди пятнадцать минут, зато Шарли впервые попробовал страчателлу[214], его только расстроило, что он не смог выразить свое счастье по-итальянски. Шарли не понимал, почему Розетта так яростно отказывается походить на свою мать. Она показала ему места, о которых не знал ни один турист, вдали от шумного центра; чтобы попасть туда, нужно было идти пешком несколько часов, а потом бесконечно долго подниматься на холм, зато на вершине их ждал захватывающий вид: великолепный город в обрамлении пиний. А еще Розетта водила его ужинать к Тестаччо, в тратторию, расположенную возле скотобоен. Она часто встречала старых друзей, с которыми не виделась долгие годы, и тогда болтала с ними часами, а Шарли не понимал ни слова. Шли дни; они уже порядком устали от беготни по городу и испепеляющей жары. За три дня до возвращения они сели в своей любимой траттории, заказали пиццу и кувшин охлажденного «марино»