Словом, вел жизнь обычного москвича.
Один предприниматель, стремительно богатевший на продаже польских курток и свитеров, у которого Франк приобрел партию турецкой одежды, предложил ему место управляющего на своем предприятии в Котельниках, где изготавливал модную «варёнку» – вываривал джинсы, добавляя хлорку. Условия работы были тяжелыми, так как в цеху отсутствовала вентиляция: чтобы не умереть от удушья, приходилось держать окна открытыми, и внутри стоял лютый холод.
Однажды вечером, выйдя из метро в своем далеком микрорайоне, Франк увидел лежащего на земле православного священника в перепачканной грязью черной рясе. В тот же момент он заметил наряд милиции, который собирал на улицах пьяниц и заталкивал их в фургон. Несмотря на запрет, алкоголики исхитрялись добывать самопальную водку или одеколон, который стоил в десять раз дешевле, а когда не хватало денег и на это, пили политуру или антифриз. Франк растолкал священника, заставил встать на ноги, оттащил в сторону и тем самым помог избежать облавы. Поддерживая священника под руку, он отвел его к себе домой, уложил на кровать, и тот сразу провалился в сон.
Отец Борис был циклотимиком: приступы лихорадочного вдохновения, когда он мог увлечь толпу пламенными проповедями, сменялись периодами глубочайшей депрессии: в такие дни он называл себя ничтожеством, утратившим веру, и напивался до потери сознания. Во времена Хрущева от священников требовалось немалое мужество и твердая воля, чтобы терпеть репрессии против Церкви, каждодневно бороться со злом, бедностью и невзгодами вместе с прихожанами, которые боялись, что их начнут травить, если увидят на Божественной литургии. Только старухи еще осмеливались пересекать порог разрушавшихся церквей, помогали заделывать трещины в стенах глиной, кирпичной крошкой или картоном. Отец Борис, придерживая рукой бороду библейского пророка, пил обжигающий чай и грустно улыбался Франку: «Где теперь Бог? Почему Он нас оставил? Разве мы пережили недостаточно испытаний? Люди боятся венчаться, больше не крестят детей, Храм Божий медленно умирает, мы агонизируем». После тридцати лет борьбы с атеистическим режимом он утратил мужество и глушил сознание алкоголем.
Просто от отчаяния.
Несколько дней назад в его церкви от сырости обвалилась штукатурка со старинной фреской; и с тех пор он плакал, не переставая. И пил. И просил у Бога прощения за то, что не смог уберечь Его дом от нечестивцев; а в худшие моменты, усомнившись в Его милосердии, спрашивал: «Этот варварский режим когда-нибудь кончится? Нас терпят, как шелудивых собак, – посадили в конуру и забыли; с нами мирятся, потому что мы тише воды ниже травы. Да, именно так, мы должны вести себя тише воды ниже травы».
Впервые в жизни отец Борис коснулся дна бездны – он осознал, что не увидит конца гонениям. Его боевой дух угас после того, как он испортил отношения с Московским патриархатом. Вот уже два года он добивался назначения в церковь Успения Пресвятой Девы Марии в Барашах. Это заброшенное и разрушенное здание, обнесенное забором, недалеко от Курского вокзала, сорок лет назад приспособили под электромонтажный завод, который потом закрылся. Преступив законы церковной иерархии и нормы ремонта, отец Борис взялся за восстановление церкви с несколькими такими же, как он, упрямыми приверженцами истинной веры, после чего отслужил литургию при свечах и самолично дал церкви имя Непорочного Сердца Богородицы. Затем при поддержке одного инженера, вышедшего на пенсию, он приступил к ремонту колокольни, возведя вокруг нее строительные леса из досок и балок, подобранных на разных стройках, правда, довольно шаткие. Он надеялся, что скоро сможет вернуть крест на его прежнее место, на купол. Работы продвигались медленно, потому что не хватало помощников и нужно было платить за стройматериалы, а денег не было. Местные старики поддерживали священника, но ему почти все приходилось делать своими руками. Франк стал помогать ему в те дни, когда не работал в цеху. Он взялся укрепить строительные леса: поперечные балки не везде были установлены под прямым углом.
В воскресенье, при свете нескольких свечей, отец Борис отслужил литургию святого Иоанна Златоуста для десятка старушек в цветастых платках; они простояли на ногах три часа перед куском белой ткани, символизирующим когда-то украденный иконостас, не обращая внимания на отклонения от суровых канонов богослужения и на то, что обязанности дьякона исполнял бывший инженер. «Мы здесь как первые христиане, которые молились в катакомбах, готовые жертвовать собой, чтобы получить причастие и засвидетельствовать свою любовь к Господу», – возгласил священник. Отец Борис и Франк подружились; то немногое, что Франку удавалось сэкономить, он отдавал на закупку стройматериалов и помогал на стройке, не жалуясь на холод. Возмущался он только тогда, когда видел на столе бутылку водки:
– Я даю тебе деньги не для того, чтобы ты покупал «Русскую» и напивался. Может, хватит пьянствовать?!
– Ты не понимаешь моего отчаяния. Бог отвернулся от России… По правде говоря, я чувствую себя виноватым в том, что посмел усомниться в Божественной благодати. Поэтому я пью. Из-за того, что утратил веру.
– Это тяжелое испытание; только те, чья вера тверда, обретут Землю обетованную.
Соотечественники редко выражали сострадание отцу Борису. Однажды, желая продемонстрировать Франку дружбу и доверие, священник заложил дверь церкви балкой и показал ему свое сокровище. Приподняв железным ломом каменную плиту, он осторожно подпер ее, достал из углубления кованый ларь и вынул из него три сильно поврежденные иконы, спасенные им от уничтожения. Подняв выше свечу, он показал икону Сергия Радонежского, своего любимого святого-отшельника, совершившего немало чудес, который исцелял больных, воскрешал мертвых и основал изумительную Троице-Сергиеву лавру в Сергиевом Посаде. Затем из-под холстины появилась почти выцветшая икона Бориса и Глеба, сыновей князя Владимира, обратившего Русь в христианство; они были подвергнуты пыткам и убиты за то, что не отреклись от своей веры, и теперь почитались как святые покровители Земли Русской. И наконец, передав свечу Франку, он осторожно достал потемневшую федотьевскую икону Божией Матери в серебряном окладе с тусклыми самоцветами, из которого выступали ее бесстрастное лицо и нежные руки; трижды поклонившись ей, он протянул икону Франку, и тот коснулся ее губами.
«Нам нужна перестройка». С момента прихода к власти в 1985 году Михаил Горбачев без устали повторял этот лозунг. Чтобы предотвратить крах Советского Союза, он отменил статью Конституции о руководящей роли коммунистической партии, попытался демократизировать страну, положил конец всевластию КГБ. И все же политик недооценил дряхлость системы. Его реформы были не только малоэффективны, но и усугубляли ситуацию; советская экономика рухнула, перестройка стала тяжелейшим испытанием для народа, обернувшись провалом, а падение цен на нефть вызвало тотальное обнищание. «Горби» приоткрыл крышку бурлящего котла, она сорвалась и ударила его по лицу. Ему пришлось вступить в борьбу и с партийными аппаратчиками, которые обвиняли его в желании разрушить режим, и с либералами, требовавшими свободных выборов. Брожение масс достигло Восточной Европы, где стала набирать силы антикоммунистическая оппозиция. Дважды – в Польше и в Восточной Германии, а затем в странах Балтии – Горбачев не стал применять силу, чтобы подавить протесты. Без поддержки вооруженных сил Варшавского договора трухлявые народные демократии рухнули в одночасье. Но Горбачев не уступил давлению консерваторов и отказался посылать Советскую Армию на усмирение бунтарей.
9 ноября 1989 года пала Берлинская стена. А через несколько недель рухнули все коммунистические режимы. Горбачев, защищаясь, выступил против своего бывшего протеже Бориса Ельцина, вставшего во главе Российской Федерации.
25 декабря 1991 года Горбачев ушел в отставку, СССР перестал существовать, бывшие советские республики стали независимыми; возродилась прежняя, многовековая Россия – с трехцветным флагом, свободой совести и тесной связью между государством и Православной церковью, которая теперь переживала настоящее возрождение.
Бог явно сделал свой выбор: изгнал язычников, восстановил в правах тех, кто почитал Его с незапамятных времен. Отец Борис каждодневно благодарил Господа за то, что ему было дано дожить до этого благословенного дня; сердце его переполнялось радостью. Гнев утих. И однако, он пил. Так же, как и раньше. Проводя в церкви долгие вечера за строительными работами, отец Борис и Франк вели нескончаемые споры. Франку было трудно представить себе эти особые отношения с Богом, к которому верующий постоянно обращается и который ему отвечает. «Понимаешь, – объяснял отец Борис, – Бог говорит со мной, потому что я верю в Него, я могу помолиться, попросить Его о помощи, и Он исполнит мою просьбу». Этот способ общения с Господом был для них источником глубоких разногласий. Франк ненавидел такого рода торг: «Я в Тебя верю, а взамен Ты оказываешь мне услугу». Он был уверен, что не стоит докучать Богу, думая, что мы Его интересуем, словно мы – центр вселенной. Очевидно, что Бог, если Он существует, уже очень давно отвернулся от нас, устал от нашего нытья, от нашего торга. Единственное правильное решение – обращаться к Нему только ради того, чтобы следовать за Ним, внимать Его слову и уповать на то, что мы сможем приблизиться к Нему; мы приносим Богу свою любовь и ничего не просим взамен.
Вот уже восемнадцать лет Игорь Маркиш счастливо жил в Кунгуре; ему нравилось неторопливое течение жизни этой провинции, словно застывшей в другом времени, вдали от суеты больших городов. Здесь все друг друга знали, каждый день встречались на улицах, болтали о пустяках. Когда он бродил по необъятным лесам или гулял вдоль реки Сылвы, у него возникало мистическое ощущение, что над ним простерта Божественная длань. Никто, кроме одного друга, заведующего больницей Сергея Девяткова, не знал о фактах его бурной биографии, о бегстве из СССР и рискованном возвращении. Игорь был убежден, что, отправившись в ссылку на эту далекую землю, он оставил свое прошлое позади, однако в ноябре 1973-го, спустя всего год после того, как он здесь поселился, с ним произошло одно странное событие, которое избавило его от иллюзий.