Небо было землистого цвета; они ходили по городу уже почти два часа и не чувствовали холода. Мишель поменял деньги в «Статни банка». Вход в рестораны повсюду был перегорожен цепью, за которой полагалось ждать до тех пор, пока метрдотель не соизволит сообщить вам, что обслуживание на сегодня закончено. Около центрального вокзала они увидели кафе-булочную с выставленными на витрине блюдами; им удалось отведать сосиски с довольно сладкой горчицей и хреном и картофельные драники, показав на них пальцем. Они выпили пива, съели маленькие толстые оладьи со сливовым вареньем и сметаной. Хозяин кафе принес счет, который Мишель оплатил, не глядя, а потом мысленно прикинул, сколько всего они съели, и подумал, что хозяин, наверно, ошибся – итог вышел смехотворным.
У студента, который немного понимал французский, Анна спросила дорогу к министерству; они с Мишелем решили расстаться там и встретиться позже в отеле: «Вечером нам нужно поговорить», – сказала Анна. И они разошлись в разные стороны.
Мишель повернул к реке: Влтава почти растворилась в тумане; он прошел через каменный мост, украшенный призрачными статуями; сумерки наползали на город, постепенно захватывая Градчаны[225]; дома были покрыты трещинами, водопроводные трубы – ржавчиной, из-за высоких заборов внезапно появлялись очертания каких-то загадочных сооружений. Мишель отснял несколько пленок подряд. «Сомневаюсь, что какую-нибудь газету заинтересуют эти снимки, но тем лучше – сохраню их себе на память».
Вечером Анна вернулась в отель совершенно измученная. В министерстве она ходила из кабинета в кабинет; чиновники не знали ни слова по-английски, с французским дело обстояло не лучше, и никого не интересовали иностранные туристы. К счастью, в конце концов одна женщина направила ее в организацию, занимающуюся развитием туризма, и там она получила полезные сведения: теперь Анна легко могла бы организовать для своих клиентов недельные поездки в Прагу. Ей предложили пакет услуг на двоих человек, включающий оформление виз, шесть ночей в отеле с завтраком, двенадцать талонов на питание в определенных ресторанах Старого города, и все это за пятьсот франков – смехотворно низкая цена, даже с учетом того, что оба отеля не отличались комфортабельностью. «К этому мы добавим транспорт, услуги гида и накладные расходы и тогда сможем предложить очень привлекательный отдых; осталось только подготовить программу. А где Павел? Он мне нужен».
Но Павел исчез. Не появился он ни на следующий день, ни позже. Мишель и Анна начали волноваться: вдруг он попал в автомобильную аварию? Не следует ли сообщить в полицию? На четвертый день поздно вечером, когда Анна работала с Мишелем в лаунж-баре отеля над программой пребывания, которую она назвала «Культура и открытия», Павел наконец появился – мрачный, небритый, в растерзанной одежде. Криво улыбнувшись, он сел напротив них, вынул из внутреннего кармана поношенного пальто бутылку водки «Выборова», вылил остатки в стакан и, проглотив одним махом, внимательно осмотрел пустую бутылку.
– Раньше мы пили больше, гораздо больше; тогда говорили: «Если водка не решила твою проблему, значит было мало водки». Свою проблему я не решил. Я исколесил всю страну, и у меня больше нет сил; они разрушили все: я ездил в Остраву, в Брно, в города, которые никто не знает, кроме тех бедолаг, что там живут. Искал Терезу и Людвика, тщетно показывал маленькие фотокарточки сорокалетней давности, исходил десятки лестниц, стучался в сотни дверей, спрашивал соседей, служащих в мэрии; но здешние люди опасаются незнакомцев, задающих вопросы, и неудивительно: они прошли хорошую школу, и все теперь бдительны. Даже если и знают что-то, никогда не скажут. Из принципа. У Терезы не осталось здесь родственников – одни умерли, другие уехали бог знает куда. Из меня получился бы плохой полицейский; завтра я попробую найти Йозефа Каплана – моего лучшего друга. Он врач и может что-то знать, если, конечно, еще жив.
– Мы его найдем, – сказал Мишель.
– А вы, значит, осматривали город? Попадались вам хорошие рестораны?
– Мне нужна твоя помощь, Павел, – сказала Анна. – Я наметила две программы с двумя концертами. В первой – искусство и культура: мы посещаем несколько музеев, церкви, Замок, Оперу, проходим «дорогой Моцарта». Во второй – только история и архитектура: Австро-Венгерская империя, ар-нуво, Национальная галерея, Замок и прогулка по Праге: Малый Град, Градчаны, еврейский квартал и кладбище. Можно было бы вспомнить о Кафке, но я здесь не нашла никаких упоминаний о нем.
– Естественно, здесь Кафка никого не интересует. Он писал на немецком – языке оккупантов и правящего класса, а не простого люда. Его книги, изданные в Берлине, не переводились на чешский, если не считать второстепенных публикаций в специализированных журналах. Чехи не изучают его в средней школе. В «Замке» или «Процессе» нет ни одной детали, указывающей на то, что действие происходит в Праге; точно так же оно может происходить в Эдинбурге или Вене, и, однако, он страстно любил этот город. Кафку вывели из забвения Сартр и Камю, которые видели в нем предтечу экзистенциализма, а в его творчестве – манифест абсурда. Хотя чешский менталитет больше склонен к юмору и иронии и воплощен в «Бравом солдате Швейке». Тем не менее чехи, как и французы, слышали о Кафке, и если ты подготовишь экскурсию по Старе-Место[226], где он жил, у туристов создастся впечатление, что их просветили.
Мишель позвонил атташе по культуре французского посольства и рассказал ему о проблеме Павла. Когда вечером они вернулись в отель, на стойке администратора их ждала записка с адресом Йозефа Каплана. Тот теперь жил не в семейных апартаментах на улице Капрова, а в Градчанах, в старом доме на холме. «Сегодня уже поздно», – сказал Павел. На следующее утро он нашел другие предлоги, чтобы ничего не предпринимать: объявил, что зря приехал в эту туманную страну, думая воскресить прошлое, что нас вечно подводит сентиментальность и он предпочел бы вернуться в Париж. Мишель предложил проводить его к Каплану, но Павел отказался: «Оставь меня в покое, иди делай свои снимки». Улицы побелели под тонким слоем снега. Павел начал брюзжать, опасаясь сломать ногу: «Может, я выберусь позже, если погода улучшится». Наконец он решился и вышел из гостиницы; добрел до Вацлавской площади, обессиленный, постоял пять минут и повернул обратно.
А Мишель с Анной отправились в Старый город на поиски неизвестного Кафки. Дом, где он родился, стоял недалеко от церкви Святого Николая, на пересечении улиц Майселова и Капрова, но никакой таблички на нем не было. Мишель спрашивал по-французски и по-английски прохожих, людей, входящих в дом и выходящих из него, но никто ничего не знал, так же как и в соседнем доме, где родились три сестры писателя, погибшие впоследствии в концлагере. Три квартиры, которые Кафка занимал в течение своей короткой жизни, находились в одном квартале, но ни одна табличка об этом не сообщала; не нашли они его следов и в кафе Арко, которое он посещал вместе с Максом Бродом[227] и где познакомился с Миленой Есенской – любовью всей его жизни и переводчицей нескольких его произведений на чешский язык.
– Жаль, что здесь он никому не интересен, – сказала Анна, – по-моему, романы у него захватывающие. Когда я их читаю, то просто не могу оторваться, мне даже становится не по себе, и возникает ощущение, что ему тоже было плохо, когда он это писал. Пойдем выпьем чаю, я должна кое-что тебе сказать.
Они сели за столик в прокуренном кафе; Мишель заказал пиво; Анна понурилась, у нее был странный вид.
– Итак, Анна, я слушаю.
Она внезапно выпрямилась, нахмурила брови. Мишель снова подумал: «Как же она похожа на Сесиль!»
– Я беременна! Не смотри на меня так.
– Я просто этого не ожидал. Рад за тебя. И за Луиджи тоже.
– Я ему ничего не сказала. Потому что не знаю, чей это ребенок – его или Антуана. И потом, я еще не решила, сохраню ли его. Он расстраивает все мои планы: я не чувствую в себе готовности остепениться и создать семью – хочу жить и путешествовать, а не нянчиться с младенцем. Когда я смотрю на подруг, меня не тянет им подражать. Камилла ничего не знает, это должно остаться между нами. И расскажи мне о моей матери.
– Разве я не предлагал тебе? И ты всегда отказывалась слушать.
– Тогда было не время. Но у меня не осталось никаких воспоминаний о ней. Не то чтобы мне ее не хватало, мои родители – это вы, конечно… Почему она меня бросила?
Мишель тяжело вздохнул, закрыл глаза, вызывая воспоминания тридцатилетней давности…
– Есть то, что я знаю, и то, что предполагаю… Отношения между Франком и Сесиль всегда были бурными; она – восхитительная женщина, он – убежденный коммунист, а потому и решил пойти в армию, не дожидаясь призыва. А потом вдруг, в конце шестьдесят первого года, дезертировал, и мы долго не могли понять почему. Причина крылась в одной темной истории. Оказывается, он влюбился в алжирку. Когда она забеременела, Франк хотел дезертировать и уехать вместе с ней; его попытались задержать, но он застрелил офицера и с этой минуты стал беглым преступником. Попав в Париж, он снова встретился с Сесиль, они помирились, решили уехать из Франции и жить вместе; возможно, Франк даже в это верил, но в последний момент, так и не предупредив Сесиль о разрыве, просто бросил ее и скрылся. Я думаю, из-за той женщины, которую он не хотел оставлять одну с ребенком. Конечно, Сесиль была потрясена. А когда погиб ее обожаемый брат Пьер – за несколько дней до окончания войны в Алжире, – это оказалось последней каплей, добило ее окончательно. И она исчезла. Четыре года спустя твоя мать появилась и привела тебя – а я и не знал, что она родила ребенка от Франка; она хотела, чтобы ты пожила у меня какое-то время, я совершенно растерялся, а когда собрался с мыслями, она уже ушла.
– Она меня не любила?