и тоже уехали в город, где будет решаться дальнейшая судьба станции и начнутся долгие переговоры со страховой компанией, хронически не способной расстаться с деньгами.
Лунный пейзаж затих.
Джозеф выждал ещё несколько долгих минут для верности и аккуратно выполз из своего убежища в каменной расселине почти в сотне метров от лаборатории. Не спеша огляделся, разминая затёкшие мускулы, немного постоял, рассматривая то лунный горизонт, то бело-голубой шарик Земли над головой. Чему больше удивляться — тому, что забрался в этакую даль или тому, что остался жив?..
Джозеф развернулся, включил на малую тягу двигатели скафандра и длинными прыжками, подобно гигантскому кенгуру, понёсся в ту же сторону, куда ушли последние ликвидаторы с научно-исследовательского центра. Низкая сила тяжести спутника Земли позволяла покрывать большие расстояния с меньшими усилиями, что для него было как нельзя кстати — датчики манометров скафандра тревожно помаргивали красным, обещая Джозефу скорую смерть от удушья.
Он добрался до первого лунного города через час с небольшим, израсходовав все запасы скафандра, задыхаясь от нехватки кислорода и мотая головой в бесполезных попытках отогнать разноцветные пятна перед глазами. Вход в Гагарин был свободен для всех — через сутки по требованию генерала Белоусова его запечатают наглухо и начнут тщательную проверку всего и вся, но Джозеф будет уже слишком далеко, хоть его и опознают. Ну а пока он спокойно прошёл под купол Гагарина, избавился от скафандра и, взяв билет на рейсовый к Земле, устроил себе праздник живота в одном из кафе лунного города. Безвкусный стерильный воздух под куполом казался ему божественной благостью.
Джозеф родился в Джексоне, столице штата Миссисипи на юге США, Соединённых, то бишь, Штатов Америки. У него была фамилия, и второе имя, но за свою жизнь он столько времени провёл под чужими именами и с фальшивыми документами, что он будет для нас просто Джозеф — в этом имени я уверен на все сто.
Мать принесла новорождённого из госпиталя Св. Доминика, 969 по Лэйкланд Др. в большую многоэтажку по Миллс стрит, где ютилась семья Бэйли. Эдна Леонтина Махалия, хоть и была воспитана примерной девочкой, да на свою беду обожала блюз, любила петь, и любила петь в большой компании — не зря мать, такая же любительница чёрной музыки, назвала её именами легендарных блюзовых певиц далёкого двадцатого века. Отец Джозефа, чьё имя Эдна Леонтина никогда не произносила вслух, а значит и нам оно ни к чему, охмурил её под звуки госпела и смылся, оставив после себя ребёнка и проблемы в семье, гордой лишь тем, что свои гроши каждый Бэйли зарабатывал честным путём, а не сшибал на большой дороге.
В трёхкомнатной квартире, лет десять назад купленной Бэйли-старшим в период расцвета его маленькой автомастерской пятерым было тесно. Кроме Эдны Леонтины здесь жила её сестра Мэри с детьми Юзефом и Анной. Их мать, Ма Бэйли звали соседи старушку, умерла уж года три назад и старый Джо отчего-то никак не собрался привести в дом вдовушку поласковее себе под стать — и впрямь любил, похоже. Старший брат, Дейзи, сидел в тюрьме, Камилла, старше Эдны Леонтины на год и младше Мэри на два года, жила с мужем под Хьюстоном в трейлере, перебиваясь случайными заработками. Простому народу живётся непросто, будь ты чёрный, белый… да хоть фиолетовый — всё едино…
На шуструю младшенькую у старого Бэйли были свои виды, были кое-какие сбережения, даже какая-то протекция в Джексонском государственном университете, однако Эдна Леонтина, родив ребёнка, бросила курсы медсестёр, разрываясь между маленьким Джозефом и работой в ресторанчике неподалёку, где она трудилась то посудомойкой, то официанткой — в зависимости от настроения хозяина. Но никогда, как бы трудно ни было, Эдна Леонтина не была попрошайкой или, того хуже, проституткой и Жирный Колберт, гаваец, скупщик краденого из Фриско, однажды сплюнул половину зубов в унитаз, неосторожно обозвав Джозефа «сыном чёрной шлюхи».
Сбережения старого Бэйли кончились, когда прогорела его автомастерская, и старик как-то сразу сдал, оставшись без любимого дела. Пару лет он понянчился с внуком, существуя на жалкую пенсию по старости, а потом тихо умер и Эдна Леонтина и Мэри, такая же одинокая мамаша, осиротели, оставшись впятером в знакомой с детства трёхкомнатной квартире. Джозеф деда и не помнил, знал только, что хороший человек был.
Спустя какое-то время — по малолетству Джозеф этого тоже не помнил — Мэри нашла себе мужа и они с Андерсом вдруг решили, что Эдна Леонтина с ребёнком мешают их семейному счастью, по какому случаю выжили младшую сестру из родительского дома. Молодая мать с ребёнком на руках оказалась на улице почти без денег, без жилья, начались проблемы на работе и если бы не Айра, несдобровать девушке. Айра жил в трейлере на окраине (привет, Камилла!), работал на лесопилке и вообще был добродушным парнягой, набожным и щедрым, как это и полагается нормальному афроамериканцу. Для него радостью было слушать как Эдна Леонтина распевает госпел в методистской церкви Джексона по воскресеньям в компании разновозрастных кумушек.
Матушка Джозефа родила одного за другим двоих мальчишек, располнела, не утратив, впрочем, прежней жизнерадостности и со временем превратилась для окрестных ребятишек, прибегавших позвать Джозефа принять участие в мальчишечьих забавах, в Ма Эдну. Джозеф рос нормальным пацаном. Сказать, что он был криминальным талантом… нет, нельзя, пожалуй — криминальным талантом был Барни, в десять лет затянувший Джозефа стоять на стрёме пока старшие ребята потрошили почту. На следующий день после его двадцать четвёртого дня рождения Барни пристрелили собственные подельники во время раздела добычи с очередного ограбления то ли банка, то ли ювелирного магазина.
На деньги — по десятке каждому — с того первого раза Джозеф купил сладостей и щедро поделился с братьями. Те похвастались отцу, Айра устроил настоящее следствие, без особого труда выудив из десятилетнего мальчугана подробности его… хм… заработка, а после надавал ему подзатыльников. Через четыре года в подобной ситуации Джозеф бросился на него с ножом и Айра кое-как отбился от шустрого мальца, после чего Джозеф почти перестал появляться дома. Эдна Леонтина жалела старшенького, защищала его от гнева мужа, понимая, что за обустройством собственной жизни упустила воспитание сына, но поделать уже ничего не могла: Джозеф жил на улице, жил улицей и всё тут. Всё что могла сделать Ма Эдна, так это молиться, чтоб её старшенький не отправился за решётку, а то и похуже — в могилу раньше времени, да просить Бога, чтобы вразумил сына и отвратил от грязных дел.
Отрочество и юность Джозефа пришлись на семидесятые годы двадцать второго столетия. Время было бурное: трясло Дальний Восток, где то распадались государства, то возникали совершенно фантастические объединения из обломков древних Китая, Кореи и Индии и всё это сопровождалось массовой гибелью ни в чём не повинных людей. Трясло Африку, куда обратил свой орлиный взгляд созданный в начале столетия Исламский Халифат, и двум державам — ЮАР и Халифату — оказалось мало огромного континента для решения всяческих противоречий. Люди прорвались к Марсу и на карте Красной планеты появились человеческие поселения, а в Секретариате ООН началась череда скандальных отставок в связи с разворовыванием денег, предназначенных для строительства означенных поселений. Относительно спокойно было только в Южной Америке, но и здесь нет-нет да и бряцало оружие в сельвасах.
На улице жизнь шла своим чередом. Темнокожие пацанята из беднейших районов Джексона сбивались в ватажки и слонялись по улицам города то на побегушках у старших, то сами искали приключений, а то со всех ног удирали от полисменов после очередных таких приключений. Начинается всё, как водится, с малого: принести это, подежурить вон там, не мешаться здесь… Дрались с белыми сверстниками с северных и восточных кварталов, приставали к девчонкам, хотя здесь доставалось и своим, «шоколадкам», и белокожим задавакам из тех же районов. Даже в Сети благонравные граждане великой страны возмущались выходками чёрной братии, срывавших платья со школьниц средь бела дня, что немало забавило жителей других штатов.
Постепенно дела становились всё серьёзнее и не отделаться теперь было одними только подзатыльниками от отчима. Всё было: разнося дурь по школам, пацаны садились на иглу, чтобы потом тихо сгореть от проклятой ломки или передозировки наркотика, кто-то, недостаточно расторопный, сел, попавшись в лапы легавым, Майло, живший неподалеку в таком же трейлере, увлекся идеями Новой Африки и погиб в непонятно как возникшей перестрелке. Десятки искали выход с этого дна — единицам удалось выбиться в люди.
Джозефу везло уцелеть во всех подобных передрягах. Труднее всего пришлось, когда копы накрыли банду Мелкого Лу, его парни по глупости возомнили себя терминаторами и пули зажужжали, что мухи на городской свалке. Пацанов положили всех и каждому — контрольный выстрел в голову. Джозеф, маленький совсем, видел всё своими глазами и до сих пор помнил, как Рэй Вебстер, здоровенный белый коп, почётный гражданин города, подошёл к нему, маленькому до смерти напуганному негритёнку, и, держа громадное ружьё стволом вверх, сказал сквозь зубы:
— Вот так-то, сынок… Не связывайся с плохими ребятами.
Власти на местах и в Капитолии были тогда уже не такие нервные, как в конце двадцать первого века, после Чёрного марша, прокатившегося по южным штатам и политика «нулевой толерантности» начала помаленьку уходить в небытие, но копам всё равно оставили право разгонять любые сборища негров и открывать огонь без предупреждения по своему усмотрению. А Мелкий Лу кроме маленького роста имел столь же маленький интеллект и раздутое самомнение, за что и поплатился, разбросав свои невеликие мозги по грязному полу съёмной квартиры.
Когда накрыли Аллистера с партией наркоты, Джозеф парился в исправительной колонии возле озера Стриблинг, а когда в семьдесят седьмом в Джексоне выбрали первого за пятьдесят лет чёрного мэра, им с приятелями пришлось мотать из города, так рьяно молодой Гэмбли Воспой принялся искоренять преступность. И они дружной компашкой — Барни был с ними, точно, его пристрелили в восемьдесят втором — вчетвером на краденом Додже рванули к морю по раздолбаной US55.