Собственно, серьёзных претензий к ним у властей не было, точнее, ничего такого, ради чего Рэй Вебстер потерял бы покой и сон — все, кто промышлял по-крупному очень быстро заканчивали свою карьеру или в одном из исправительных учреждений штата, или на городском кладбище. Скорее всего дело было в том, что тихий, благонравный Джексон напоминал это самое кладбище четверым молодым парням, у каждого из которых кровь кипела в жилах и самым страшным врагом была скука. И к чертям всякие там лесопилки!..
Их ждал, их манил великолепный Новый Орлеан, Нувель Орлеан, Биг Изи — о, сколько здесь было всего!.. Никаким окрестным болотам, никаким Катринам и прочим милым красоткам с восемнадцатого века не удалось отменить «Laissez les bons temps rouler» — Джозеф, правда, долго не мог выучить этот любимый тост Буонапарта Луи — и через влажную летнюю духоту кварталы Города-Полумесяца продувал свежий бриз с моря. Море приносило доход. С моря шёл металл, нефть и всякое прочее, приносившее разумным людям возможность потратить приятно шелестящие купюры во французском квартале, а тот, в свою очередь, приносил устойчивый доход другим разумным людям, и так, наверное, будет во веки вечные…
Джозеф не любил вспоминать свою работу. Это была такая галерея смазанных портретов, причем одним портретам настоятельно требовалось избавиться от других или, по крайней мере, сделать, чтобы эти другие поступали именно так, как желают первые. Ни те, ни другие за пару лет жизни в городе родными Джозефу не стали, хоть плечистый парень, проводивший в зале бокса больше времени, чем в начальной школе, и научился разбираться в жизненных тонкостях, порой даже с выгодой для себя. Джозеф вспоминал Жирный Вторник, когда девочки в одних только бусах выстраиваются на Vieux Carre к ужасу феминисток всей Америки. И джаз, наполнявший город всю первую половину мая и кучу всего, что вспоминать было приятно, кроме своих трудовых будней, где ему постоянно приходилось пускать в ход кулаки, а то и браться за ствол. Что тут ещё добавить? Таких «жертв обстоятельств» полно и у нас, и каждый с удовольствием обвиняет в своей нелёгкой судьбе что угодно и кого угодно, кроме себя любимого.
Но Джозефу повезло и тут, повезло в том смысле, что не пришлось ему погостить на казённых харчах: в восьмидесятом году избрали восьмидесятого же Президента Соединённых Штатов. Избранный белозубый красавчик Джош Эдвардс был первым за какое-то там время республиканцем на посту президента и привели его на этот пост выборщики большинства штатов, поддерживаемые народной волей американского истеблишмента. Этот последний, внимательно наблюдавший за событиями в мире вообще и в Азии в частности, решил воспользоваться благоприятной ситуацией в Китае, мало-помалу обретавшем стабильность после недавней череды революций и Корее, восстановившей своё единство буквально в прошлом десятилетии. Промышленникам нужна была дешёвая рабочая сила, ресурсы, рынки сбыта, военным хотелось побряцать оружием под носом у России, свои интересы имели финансисты — Америке внезапно понадобились её океанские порты для вывоза людей и машин, ввоза сырья и продовольствия. В портах следовало навести порядок, чтобы получить возможно меньший убыток от различной незаконной деятельности и сделать это по возможности быстро, ибо жизнь в третьем тысячелетии от Рождества Христова ускоряла свой темп всё больше и больше, спрессовывая в десятилетия события, которым в прежние времена понадобились бы эпохи.
В общем, однажды, после очередного урагана с милым женским именем по всему городу начались аресты и отставки. Часть людей, не вписавшихся в новые условия жизни, просто исчезла, даже из городских архивов исчезли записи о таких людях, весьма заметных, между прочим, фигурах в жизни Нового Орлеана. Хотя здесь ещё легко отделались — говорят в Хьюстоне дело дошло до уличных боёв с военными, но это только слухи, а что там на самом деле было разве узнаешь?
Джозеф сотоварищи всё это время отсиживался в предместьях Биг Изи после налёта на контору транспортной фирмы, чей владелец кой-чего задолжал большим людям. Сидели тихо, связи с городом у них не было, но в один прекрасный день Джой вышел за продуктами и, случайно встретив старого знакомого, принёс новость, что в городе идёт самая настоящая война, не хуже бутлегерских перестрелок каких-нибудь. На следующий день за продуктами пошёл Джозеф и в их временное пристанище на болотистом берегу Лэйк Бёф уже не вернулся. Он с детства запомнил, что если по твоим следам идёт белый человек с большим ружьём, значит, дело хуже некуда: надо убегать как можно дальше, прятаться как можно глубже, ну а там на всё воля Божья, как говаривал тот же Буонапарт Луи, старый пьянчужка из бара с окраины.
Он убежал аж на восточное побережье и в Атланте явился на вербовочный пункт. В другое время его бурное прошлое вполне могло послужить причиной отказа или записали бы Джозефа во вспомогательные части, но тут стране понадобилось много крепких молодых парней, желательно пороху понюхавших и бравый капитан US Navy после чисто формального собеседования, протянул ему руку:
— Поздравляю, сынок. Теперь ты с нами.
Джозеф, глупо улыбаясь, благодарил за доверие, благодарил за возможность увидеть мир — как будто на мир глядеть стоило только через прицел винтовки… Его ждал Пэррис-Айленд, где он и начал вспоминать Новый Орлеан, постепенно ставший для него утопией какой-то, страной Коканью, ни больше, ни меньше, и всевозможные тяготы и лишения военной службы. Сначала, в рекрутском депо морской пехоты в проливе Порт Ройал это была ностальгия по прежней вольной жизни, заполненной теперь одними только «Ай-ай, сэр!!!», казавшаяся Джозефу самым сильным чувством за все его неполные двадцать лет. Потом, когда стало по-настоящему жарко, он познал что такое на самом деле жестокая тоска по вольной жизни там, где в воздухе жужжит смерть.
Джозеф вспоминал Марди Грас в Аомыне, где триады, недовольные жадностью американских генералов, устроили Джи-Ай кровавую баню: стреляли все и отовсюду — женщины, дети, старики… Они с ребятами расстреляли весь боезапас, оставили на узеньких улочках старого Макао всю технику и больше половины батальона, а потом жестоко дрались с командой десантного корабля, порывавшегося уйти на безопасное расстояние от негостеприимной суши. Ещё и в газеты попали — как же, злые янки стреляют в мирных жителей.
Вспоминал красотку Кимберли а за ней всех девочек из заведения мадам Жозефины (Оби Гарсиа из Сан-Диего услышала имя по телевизору, плохо поняла что за тётка так называлась, но тётка явно крутая со своим парнем, не хуже Бонни и Клайда) в заливе Кори, куда они отступали от самого Карачи. Пятнадцатый экспедиционный корпус прикрывал миссию спецназа, получившего задание обезвредить и вывезти части термоядерного реактора, а заодно разрушить завод по производству какой-то гадости для этого реактора. Джозеф и не знал, что у этих немытых обезьян, какими для него были все неамериканцы, могут быть ядерные реакторы, ядерные бомбы; впрочем, самое неприятное открытие для него и парней из «Браво 3–1» состояло в том, что пакистанцы оказались неплохими стрелками.
Десантные корабли обстреляли на рейде и они поспешно отошли от берега, бросив экспедиционный корпус в ожидании подкрепления, которое заперли в Суэцком канале какие-то там резолюции ооновских крючкотворов. Экспедиционный корпус остался безо всякой поддержки против превосходящих сил пакистанской армии и разъяренной толпы гражданских, после чего кинулся на юг, к индийской границе. Весь почти двухсоткилометровый драп морпехов, перемешавшихся со спецназом в сумасшедшем желании выжить, их сопровождал треск автоматных очередей и уханье гранатомётов. Части установки утопили к чёртовой бабушке в болоте, спецназовцы кое-как вынесли часть документации и всё равно пошли под трибунал, когда уже на корабле обнаружилось, что гражданских специалистов, контролировавших транспортировку частей ядерного реактора, в суматохе потеряли ещё в самом Карачи.
Джозефу опять «повезло» — он, находясь в самом центре заварухи, словил одну пулю в голову и одну в область груди и его, тяжелораненого, обошла стороной ударная доза радиации, потому что в плен попал в бессознательном состоянии. Потом его обменяли на пленных пакистанских солдат, когда эскадра Шестого флота прорвалась-таки из Красного моря и красавцы-корабли гордо вывесили «Звёзды-и-полосы» возле негостеприимного пакистанского берега.
Даже пьянчужку Буонапарта Луи помянул разок, когда в Венесуэле герильерос задали им жару прямо во время высадки на электростанцию Карони — умники из штаба решили захватить ГЭС силами полка парашютистов. Не учли стратеги только, что играть пришлось не просто против бородатых крестьян с ДШК: партизанами командовали ребятки из CSAR, со времен Хайме Лусинчи привычных к подобным играм. Десант расстреляли прямо в воздухе, выжившие зубами вцепились в кое-как отрытые окопы на островах водохранилища, а отцы-командиры, дабы не допустить мировой огласки собственного головотяпства, пустили в ход авиацию, стерев плотину с лица земли.
Высвободившаяся сила реки смыла несколько городов вниз по течению, приведя страну к гуманитарной катастрофе. Из всего десанта выжило семь человек, трое из них заикались и ходили под себя, Джозеф, наверное, не избежал бы подобной незавидной участи, да его контузило одним из первых и крепко засыпало землёй — нашли чудом, он стонал, лёжа без сознания. После этого он, восстанавливая развороченное взрывом лицо, сделал себе пластическую операцию, налепив утончённую физиономию по последней моде.
И всё это с ним случилось за время одного только первого шестилетнего контракта. Выйдя из госпиталя, Джозеф слонялся по расположению части ещё почти месяц до конца срока, определённого договором, а потом собрал нехитрые солдатские пожитки, получил всё, что ему причиталось, сдал всё, что требовалось и с лёгкой душой сел в автобус, следующий вглубь страны.
«Здравствуй, мама, возвратились мы не все», — жалко, Эдна Леонтина не знала этой песни, а то шикарный блюз вышел, с её-то голосом.