Любой из нас на его месте прибыв в древнюю столицу Испании отправился бы с открытым ртом болтаться по городу, те, кто помоложе вечером отправились бы в бар или ночной клуб, старшие чинно откушали бы в ресторации с супругой…
Всю дорогу до Тарифа Али читал «Зелёную книгу».
В этом городе со смешным названием брал своё начало Трансгибралтарский туннель, соединивший в середине века Европу с Африкой или Испанию с Марокко. Построили его по проекту французских инженеров при участии англичан испанские компании, используя наёмных рабочих со всего африканского севера, обслуживался туннель марокканской железнодорожной компанией, использующей в поездах новенькие вагоны испанского производства. Меньше часа и что-то около двадцати километров отделяло теперь туристов от Танжера, некогда оживлённого делового центра сказочного Марокко.
В Танжере начался Великий путь Первого Халифа, пролегший по всей Северной Африке, города и веси которой через десяток лет передрались между собой за право называться местом пребывания Владетеля. Повторимся, поступки Али были совершеннейшей глупостью с житейской точки зрения, ведь он мог бы из того же Мадрида отправиться на поезде — сеть железных дорог позволяла без помех добраться до Турции. Нет, никто не ждал его в роскошном Восточном экспрессе, но и без того общественный транспорт был способен доставить нашего героя до Стамбула — с берегов Турции существовала масса возможностей добраться до Египта. Можно было добраться до Греции автостопом — и там морем до Александрии: может быть, не столь комфортно, зато дешевле и быстрее. Старая добрая Европа — благословенный край.
Али тянуло в Африку. В аэропорту Майами он ещё чувствовал себя неуверенно, первый в его жизни взлёт самолёта тяжестью в желудке эту неуверенность усугубил, но только оказавшись в Испании, вместо тоски по родителям Али почувствовал близость… чего? Он и сам не понимал, только оно, это чувство, властно тянуло его через Гибралтар и в свете будущих событий этот инстинкт, как и все прочие инстинкты вообще, оказался самым верным.
Некоторое время Али праздно жил в Танжере. Снимал квартиру с видом на море — хватало денег заработанных в старых добрых США; гулял по улочкам старой части города, попивал ароматный кофе в деловой части — привыкал к самой атмосфере Чёрного континента, ритму жизни, образу жизни, который для него, американца в третьем поколении, был необычен. Правду сказать, диким здесь казалось всё. Одежда, манера разговаривать, отношение к религии… да это был самый натуральный шок для нашего принца, сравнимый с разочарованием, испытанным молодыми русскими карбонариями, столкнувшимися с реальным русским крестьянином. Плевал он, богоносец, на все ваши идеи-идеалы… не пропадать же щам…
Так и у Али мало-помалу опустились руки, столкновение с реальностью словно хороший прямой в корпус сбило ему дыхание. Не было тут дэвов, давно истлели косточки птицы Рух и Гарун аль-Рашид был не более чем героем статьи из Википедии… Ещё чуть-чуть и он прибежал бы домой чтобы год с лишним отрабатывать родительские деньги, потраченные на его возвращение из страны сказок, оказавшейся не более чем пустынным миражом, штукой для настоящих путников, собравшихся пересечь знойную Сахару, премерзкой.
Вот только среди всех достоинств, что Аллах даровал отцу Али не числилось способностей к психологии. Вместо того, чтобы дать понять блудному сыну, как они с матерью будут рады его видеть, Валид с убийственной иронией — старенький монитор в интернет-кафе гнал отвратительную картинку со скайпа, но недостающие нюансы Али подсказало богатое воображение — спросил:
— Ну что, нагулялся?..
Это решило дело. Последнюю в съёмной квартире ночь Али не спал вообще, беспрерывно глядя в стену. Решать дело алкоголем, как это делали многие его сверстники он не умел и где-то внутри прочно сидело ощущение, что этим-то как раз никакие проблемы не решаются… с рассветом он ушёл. В неуютном плоскогорье североафриканского побережья было проложено немало дорог, по которым довольно оживлённо сновали самые разные транспортные средства. Первое время Али ехал совершенно бездумно, не задумываясь меняя средство перемещения и попутчиков; то на тряской телеге с копной жёсткого сена в качестве груза, то в кузове древнего «Исудзу» в компании флегматичных овец. Затем, где-то на алжирской границе…
— Эй, дядя, что везёшь?.. — Овечки в кузове и с ними баран один… — Овечек вижу, а где ж баран? — Да вот же лежит… — весёлые парни в форме алжирской национальной жандармерии от души посмеялись над немудрящей шуткой, даже не удосужившись проверить документы пассажира. А он и не понял как его высмеял водитель-бербер, погружённый в свои грёзы.
…пришёл страх. Что он наделал?.. куда полез?..
Кончились грёзы — потому что кончились деньги и что ни говори, на голодный желудок грезить очень неудобно: он ведь, гад, начинает так урчать, что по окрестным скалам эхо гуляет…
Пришлось зарабатывать себе на пропитание и вот тут Али приобрёл бесценный опыт, вкупе с образованием позволивший стать ему тем, кем он стал. Начало было нелёгким, ну так на то оно и начало: принц пас овец в горах Тель-Атлас; строил дома и портовые сооружения в прибрежном Тенесе; разок сходил с караваном через Сахару в Нигер и решил для себя, что Аллах с христианским Богом вместе прокляли к иблису это поганое место. Потом работал помощником кади и хотя проявил способности и рвение в должности, никакой перспективы в этой должности для Али не было — все перспективы были для местных. Искал воду с лозоходцами, работал кондуктором на местной железной дороге, крутил баранку такого же древнего грузовичка, как тот, привёзший его в Алжир.
Грузовичок привёз его в Тунис и тут сломался ко всем дэвам Сахары, отчего Али завяз в тунисском Тозёре неподалёку от солёного озера Эль-Джерид. Али проклял всё на свете, в очередной раз подумав про родителей, как они были правы, то да сё… Спустя какое-то время, поуспокоившись, он нашёл постоялый двор и, поскольку время было уже вечернее, позволил себе наесться-напиться, отложив решение проблем на следующий день, с тревогой, впрочем, наблюдая, как тают его невеликие капиталы. Ну не шли к нему деньги и хоть ты тресни!
Приятная тяжесть в желудке настроили нашего Али на благодушный лад; овеваемый вечерней прохладой, он лениво следил за игроками в калах, сидевшими прямо подле него на коврах с характерным для берберских ковроделов узором из рук Фатимы, крестов и восьмиугольников в красно-жёлто-белых цветах. Завтра придётся искать сервис — хотя какой тут сервис… местная деревенщина, которой чаще прочих приходилось копаться в той выставке раритетов, что сходила здесь за автопарк, а в машине — древней бензиновой ещё «Скании» полетел ремень ГРМ и скорее всего свихнулись «мозги», и в сервисе заломят цену — он же не местный… но это будет завтра.
Народу на дворе было немного. Закончился Рамадан, закончились многочисленные запреты и ограничения, с честью выдержанные правоверными мусульманами — ну, и Али тоже и скоро должен был начаться период многочисленных муссемов, местных праздников, когда можно было не волноваться о столе и крове и быть сытым просто передвигаясь из одного посёлка в другие. Многочисленные торговцы готовили товары к сезону, подтверждали прежние договорённости, налаживали новые, предвкушая большую торговлю и тогда постоялые дворы и гостиницы заполнятся множеством людей, начнётся шум и веселье… Пока же здесь собралось человек десять, не более: многочисленная и шумная компания — торговцы, а кто же? — расположилась в центре помещения и вокруг неё сбиваясь с ног носились обе дочки хозяина. Постояльцы громко нахваливали гостеприимство хозяина, восхищались красотой дочерей, вроде как в шутку спрашивали про калым, впрочем, не выходя за рамки приличий. Они возвращались из долгого и опасного странствия, удачно сторговали товар и теперь от души радовались жизни, заражая своей жизнерадостностью, заставляя верить, что и твой путь закончиться удачно — ведь Аллах милостив.
Другая компания не привлекала к себе столь много внимания: четыре человека расположились неподалёку от блаженствующего Али, мирно беседуя за зелёным марокканским чаем. На ковре лежала сложенная доска для игры в калах, но к ней никто не притрагивался, видимо, закончив игру, люди отдыхали, изредка улыбаясь шумным возгласам удалых купцов. Были они одеты в простые балахоны светлой ткани, обычные для местных крестьян головные уборы и мягкие туфли; шерстяные бурнусы с капюшонами были аккуратно сложены неподалёку, и вся эта неброская одежда совершенно не вязалась с обликом всех четверых — не получались из них крестьяне и хоть ты тресни…
Пожалуй, больше всех внимание привлекал здоровенный детина баскетбольного роста, разлёгшийся на подушках с грацией сытого льва; любой человек при одном только его виде почувствовал себя неуютно, потому как стоит только потревожить покой царя зверей… Впрочем, особой угрозы от детины не исходило, сейчас, разговаривая с соседом и поминутно кивая в сторону шумной компании, он улыбался и его улыбка выходила неожиданно обаятельной. Сосед его, столь же высокий, но скорее жилистый, чем мускулистый, не производил подобного эффекта и надо было достаточно долго наблюдать за ним, чтобы рассмотреть плавные, уверенные движения, характерные скорее для воина, чем для крестьянина или того же торговца. Третьим был крепкий как ствол оливкового дерева морщинистый старикан, явно старший в этой компании не только по возрасту, но и по положению, судя по тому, с каким вниманием относились к его скупым замечаниям спутники. На лице старика были видны традиционные для берберских племён шрамы в виде крестов, что по нынешним временам было редкостью. И наконец, четвёртым был самый натуральный толстяк, неопрятный и шумный, всем своим видом диссонирующий с остальными тремя, выглядевшими на фоне его настоящими рыцарями пустыни. К обычному наряду из грубой домотканой ткани толстяк зачем-то нацепил марокканскую куммию, каковой и цеплялся за все предметы интерьера: оружие мало иметь в собственности — даже носить его надо уметь.