Эти два исполинских космических корабля представляли собой чудо инженерной мысли ХХII столетия. Никакого металла, добытого из недр Земли, Луны или с астероидов не хватило бы отлить корпуса длиной почти два километра. Материалом служил полимер-композиты, принявшие вытянутую форму корпуса с помощью технологии адгезионного литья. Каждый из кораблей нёс две энергетические установки, два реактора, способных обеспечить энергией средних размеров страну каждый, причём один реактор обеспечивал энергопитанием корпус, двигатели и жизнеобеспечение, а второй отвечал исключительно за орудийные установки. Практически все системы, опробованные на этих Левиафанах, находили потом применение в гражданском космофлоте, будь то технологии изготовления корпусов или системы жизнеобеспечения, но здесь и сейчас эти два концентрированных выражения могущества человеческой цивилизации готовились убивать.
Молчание не могло продолжаться долго. Эфир пространства заполнили радиоволны, связавшие корабли каждой флотилии между собой, заставляя орбитальные бомбардировщики менять строй, затем серия пакетов данных прошла в обе стороны к громадным кораблям и строй бомбардировщиков с одной и с другой стороны изверг из себя по небольшому кораблику, челноку, устремившихся к Фобосу — единственному оставшемуся спутнику Марса.
Обломки Деймоса частично рассыпались пылью, затруднив навигацию, частично сгорели в атмосфере Бога войны, но этот меньший спутник был пуст. Оба кораблика, тенями метнувшись над изрезанной метеоритными атаками поверхностью Фобоса, опустились возле здания научной станции, противометеоритным куполом торчавшей из унылого пейзажа, освещённого далёким Солнцем и красным диском Марса.
В помещении станции, в кают-компании встретились два человека.
Ремарка: Два адмирала — Кряжов
В его крови плескалось море — солёные воды Тихого океана. Океан он помнил с детства, океан кормил семью, океан забрал его отца, оставив мать с тремя детьми на руках.
Нехорошая история получилась: на стоянке в одном из портов Персидского залива отцу стало плохо. Врач сухогруза, в команду которого Фёдор Сергеевич подрядился токарем, прописал лекарство, после чего отцу стало ещё хуже и к концу следующего дня он скончался в больнице. Что стало причиной смерти не узнал никто: врач после случившегося пропал в неизвестном направлении, капитан сухогруза не мог ничего пояснить, а только сбивчиво извинялся перед онемевшей от горя матерью, компания-судовладелец изо всех старалась избежать ответственности, и лишь после долгого судебного процесса вынуждена была заплатить компенсацию. Все документы, способные пролить свет на это дело, пропали то ли вместе с судовым врачом, то ли затерялись в архивах судовладельца.
Первое время семья, оставшись без кормильца, сильно бедствовала. Невеликая компенсация ушла на оплату обучения старшего Алексея да на бытовые мелочи, мать зарабатывала немного — только-только заплатить по счетам, кое-как одеть-накормить детей. Но так продолжалось недолго, вспоминал Николай, год, ну два… Там старший брат закончил мореходку во Владивостоке и устроился после непродолжительной практики матросом на рыболовецкий траулер. Старую калошу не выпускали дальше Охотского моря, зато деньги платили исправно, был кое-какой соцпакет… жизнь потихоньку наладилась.
Потом и он, Николай, устроился работать в порт, хоть ему было всего пятнадцать лет. Надо было учиться, да какая там учёба, когда дома день через день одни макароны — он и через пару десятков лет ненавидел это блюдо, так оно достало за это время. Работу в порту искало множество народа, устроиться помог дядя Витя, что регулярно захаживал к ним «в гости», говорила мать, и с которым позже в кровь разодрался старший брат.
Работал тяжело, много, не раз, возвращаясь домой после рабочей смены, Николай ног под собой не чувствовал, а старший брат, Алексей, буквально на следующий год, к его семнадцатилетию, потребовал, чтобы Коля шёл учиться. На этой почве они чуть не подрались — брат был горяч, на правах кормильца требовал послушания от младших, подтверждая свои права ремнём, тяжёлой моряцкой портупеей. Коля пошёл учиться в ВМРК на заочное отделение по специальности техника-судоводителя, о чём позднее вспоминал с благодарностью к брату, ставшему потом капитаном дальнего плаванья.
Учился… работал… матери помогал… а в восемнадцать лет пришла в семью повестка из военкомата. Служить пришлось далеко — в Мурманской области, на Северном флоте и Николай поначалу, первые полгода, матерным словом вспоминал доброхотов, наперебой советовавших ему служить подальше от дома, так, мол, оно лучше. Но прошло полгода, ещё, пообвыкся с порядками, съездил в отпуск, который личному составу полагался один за все четыре года службы («сухари» тянули армейскую лямку три года), на четвёртый, последний год службы, Николай, неожиданно даже для себя попросился на сверхсрочную.
Если описывать карьеру Адмирала вкратце, получится сухой, невыразительный очерк, украшенный разве что служебной характеристикой с курсов старшего командного состава: «Очень способный, общее развитие хорошее. Выдержан. Спокоен. Инициативен. Здоров. Выправка хорошая. Специальная подготовка отличная. Политическая подготовка хорошая. Будет хорошим артиллеристом», да несколькими медалями, полагавшимися по сроку службы. Если описывать жизненный путь адмирала Кряжова в подробностях, получится остросюжетный роман, какому в рамках одной маленькой главы будет тесно.
Как ехали дружной компанией с Владика через всю страну — должны были лететь на самолёте, да что-то не срослось у военкомата и почти три десятка молодых парней оккупировали целый плацкартный вагон, горланя песни под гитару и задирая сопровождающих. Всё было: контрабандой пронесённый в вагон спирт в полиэтилене — двое парней из Артёма отравились, дорвавшись до бесплатного угощенья; пиво, тайком купленное на перронах и полустанках, что рекой лилось потом в купе и на пол тамбура. Из-за этого случился серьёзный конфликт с сопровождающими, чуть было не закончившийся потасовкой, когда начальник поезда, низенький, носатый и важный армянин обозвал разгорячённых призывников свиньями и пригрозил заставить убираться за собой.
И ведь заставил, вредный нехристь, где-то на Транссибе вызвав усиленный наряд транспортной полиции, который вместе с сопровождающими оцепил отдельно стоящий вагон и старший сопровождения, усатый майор… Падалка фамилия его была, точно, назначил будущим военнослужащим ПХД. Они отмыли основательно изгаженный вагон, предварительно обвешав всех инициаторов мероприятия трёхэтажными матюками, поумерив, впрочем, возлияния и шалости под воздействием горячительных напитков.
Было в этом удивительном путешествии ещё кое-что. Была страна. Громадная, раскинувшаяся от океана до океана через океан, то застывшая в золоте поздней осени по обе стороны железнодорожного полотна, то деловито-кипучая на полустанках и вокзалах крупных городов, накрытая куполом стыло-звонкого осеннего неба, в глубине которого чертили белые следы неспешные самолёты. Были люди. Добродушные продавщицы в буфетах, с прибаутками продававшие пирожки «мальчишкам», — ну и пиво из-под полы, да — отцы семейств, тянущие по перрону громадные баулы — то ли к родственникам в гости, то ли на отдых в тёплые края; сердобольные проводницы из соседнего вагона, порывавшиеся бесплатно накормить чуть ли не весь призыв в вагоне-ресторане вопреки громам и молниям начальника поезда, который позже сменил гнев на милость и оказался отличный мужик…
Лёжа на верхней полке, уткнув подбородок в скрещенные локти, Николай смотрел как за окном вагона одна картина сменяет другую и мнилось: всю жизнь можно катить так под перестук колес и всю жизнь не устанешь разглядывать плавно покачивавшуюся перед взором бесконечность. И это не было пустыней! Бесконечность жила, красоты природы сменяли творения рук человеческих и Николай, с малолетства приученный к труду, нутром чуял, какую бездну усилий приложили люди, чтобы превратить бесконечность в Родину.
Поезд ехал через всю страну и день за днём в душе Николая крепло восхищение огромной страной — целым миром, которого он доселе видел разве что маленькую часть.
А потом они приехали.
Как в учебке изнывали в непогоду на строевой подготовке днём, и ходили стенка на стенку с дагестанцами из четвёртой роты ночью.
Как выпрашивали увольнительные в город а потом бегали в самоволки, после чего троих ребят загребли в дисбат за драку с патрулём.
Как распределили на атомный подводный крейсер и база подводников в Заозёрске после суматохи учебной части показалась землёй обетованной.
Как прошёл первый год и Николай за отличную боевую и физическую подготовку — крепок был, в отца да и фамилии соответствовал, а как выручали крепкие кулаки да зычный голос — кто бы знал!.. В отпуск отправили первогодка, зелёного, можно сказать, салагу и лететь пришлось на военных транспортниках с пересадкой в Екатеринбурге, и пока добрался до родного Владика извёлся весь.
Как плакала мама, а он стоял, опустив руки и, непривыкший теряться в сложных ситуациях, слушая её причитания, растерянно повторял только: «Мам, ну чего ты…»
Как на третий год службы отправили на курсы старшин, организованные при Морской Академии имени Макарова, и отставной каперанг Александров, преподаватель Академии, сказал: «Вам, дорогой гардемарин, стоит подумать о дальнейшем обучении…» Эти слова из уст старого морского волка стоили побольше «пятёрки» в свидетельстве об окончании курсов.
А потом был Санкт-Петербург, Военно-морской институт, шесть лет в котором пролетели незаметно и в Заозёрск Николай Кряжов приехал молодым лейтенантом, имея назначение в БЧ-1 родного атомного подводного крейсера. К довольствию офицера-подводника ему, как человеку семейному, полагалось отдельное жильё, а по случаю прибавления в семействе, ещё и субсидия на расширение жилплощади.
Жизнь шла размерено и спокойно: ледовые походы и выходы в Атлантику, тренировки и учения у причала; дома ждали жена и маленькая дочка, на службе — любимое дело и успешная карьера, за пять с лишним лет превратившая юного лейтенанта в сурового морского волка. Подошло время очередного повышения и Николай отправился в Санкт-Петербург на курсы командного состава флота — на горизонте замаячили погоны капитана третьего ранга.