Майор уже долго шагал в темноте вдоль берега реки. Плеск воды навевал на него сон, он смертельно устал, но продолжал идти. Если он остановится и погрузится в сон, то может больше никогда не проснуться. Пока он будет находиться в бессознательном состоянии, на берегу могут появиться маорийцы и отрезать ему голову, или его может растерзать медведь!
Нет, он должен безостановочно двигаться вперед. Майор потерял счет времени. Как долго он уже находился в пути? Он остановился лишь для того, чтобы нарвать ягод ежевики и утолить мучительный голод, от которого сводило желудок.
Дурсль давно уже потерял свой парик, его редкие волосы слиплись, и от него воняло потом. Когда на землю опустилась ночь, майор почувствовал жуткий холод, и его охватила дрожь. Он мечтал о согревающем тепле очага и о глотке вина… Но внезапно внимание майора Дурсля привлекло что-то находившееся впереди у берега. У него упало сердце, и он не поверил своим глазам, разглядев одинокую пирогу, выдолбленное бревно, служившее лодкой. Пирога плавно покачивалась на воде. Может быть, она отвязалась, и ее снесло сюда течением. Или пирогу бросили, поскольку в ней образовалась течь.
Ястребиные черты лица майора Дурсля оживились, и он побежал вперед, спотыкаясь о валявшиеся на земле сучья и выступающие уродливые корни деревьев, похожие на огромные пальцы.
Наконец он приблизился к месту, где на воде колыхалась пирога, и вошел в реку. Сердце майора гулко билось, отдаваясь в висках, когда он вытаскивал на берег лодку. Здесь он внимательно осмотрел дно пироги. Найдя его безупречным, майор громко рассмеялся. Ему явно везло этой ночью: на дне пироги лежали весла!
— Благодарю тебя, Господи! — торопливо прошептал майор, глядя на темное, усыпанное звездами небо. Он никогда не был набожным человеком, но сегодня у него были все основания поблагодарить Бога.
— Теперь я спасен, — промолвил он, посмеиваясь, и начал грести на середину реки. — Мои солдаты уже решили, наверное, что все золотишко достанется им!
Выражение злобы и лютой ненависти зажглось в его маленьких глазах.
— Настанет день, и я снова явлюсь к Манипу и к этой белой стерве, — проворчал он.
Сержант Пинкорн вместе с сослуживцами сидели в кабинете майора и пили прекрасную мадеру. Все находились в приподнятом настроении, несмотря на недавние бои с туземцами. Наконец-то можно будет вернуться в город, за безопасные стены и за большими деньгами. Золота, которое они захватили в последней деревне, хватит на всех. Они теперь обеспеченные люди, которые могут себе позволить очень многое! Конечно, если бы был жив майор, он забрал бы себе львиную долю. И к большой удаче для всех, приехал солдат, сопровождавший Дурсля. Он единственный вырвался из ужасной мясорубки, которую устроили туземцы.
— Больше нам нечего бояться, — проговорил один из солдат, поднимая бокал. — Майор наверняка мертв. Никто не слышал о нем ничего уже два дня. Хотя мне очень трудно поверить в то, что этот ублюдок мертв. Сложно поверить в такую удачу.
Внезапно где-то в отдалении раздался громкий ружейный выстрел.
— Майор Дурсль! — громко возгласил часовой, стоявший на смотровой площадке и выстреливший в воздух, чтобы привлечь внимание солдат в форте.
— Он плывет по реке один в пироге. Он жив!
В форте раздались крики ужаса и отчаяния. Многие солдаты побледнели от страха, испугавшись, что обнаружится их пренебрежение к делам службы, если майор узнает о том, что они похитили несколько бутылок прекрасного вина из его запасов, преждевременно решив отпраздновать приятное событие — избавление от него.
Увидев форт, майор Дурсль почувствовал себя в полной безопасности. Он с трудом встал и начал причаливать к берегу. Выйдя из пироги, он быстро направился к форту и, войдя в его широкие ворота, пришел в ярость, заметив, что здесь происходило.
— Что здесь творится? — закричал он, потрясая кулаками и не замечая того, какое впечатление производит его неприглядный вид на солдат, смотревших на него во все глаза. Взгляд майора сразу же остановился на сержанте Пинкорне, стоявшем у открытой двери в его дом. У сержанта был вид ребенка, которого застали за кражей сладостей. Майору Дурслю надоел этот ублюдок со слабым желудком. Пора отправить его на тот свет.
Обернувшись, майор заметил солдата, сжимавшего в руке горлышко бутылки с лучшим вином, которое его всегда согревало в долгие одинокие ночи. Похоже, его здесь не ждали!
Резко повернувшись на каблуках, майор Дурсль сердито взглянул на Пинкорна, а затем, даже не задумываясь над тем, что делает, схватил беднягу и втащил в сарай.
— Ты сгниешь здесь, и через месяц никто даже не вспомнит, как тебя звали, — процедил майор сквозь зубы. — Я по горло сыт твоими фокусами!
— Но, майор Дурсль… — промямлил Пинкорн и вздрогнул, когда майор захлопнул дверь и запер ее снаружи. — За что?! Я же выполнял все ваши приказы, даже те, которые не хотел выполнять! — Сержант принялся барабанить кулаками по двери и стучал до тех пор, пока его руки не заболели. Тогда он остановился и уставился перед собой невидящим взглядом, его желудок сводило от страха и ненависти.
Майор Дурсль подошел к одному из солдат и показал на его пистолет.
— Заряди его и дай мне, — холодно сказал он, не сводя глаз с солдата, все еще державшего в руках бутылку вина. — Я хочу вас проучить! — И он в упор выстрелил в солдата.
Пинкорн тоже услышал громкий голос майора Дурсля и прижал ухо к закрытой двери. Но, услышав выстрел, тут же упал на колени, чувствуя, что у него заурчало в животе от страха. Дрожа всем телом, он пополз к крошечному окошку. Майор Дурсль не стал убивать Пинкорна, но не был ли этот сарай хуже расстрела? Майор тем временем безжалостно смотрел на мертвое тело солдата, распростертое на земле, и грозно говорил:
— Ты пил мое вино! Я добирался сюда один, боролся за свою жизнь, потерял большую часть своего полка в стычке с аборигенами, потерял даже женщину, которую желал, а в это время остальные мои солдаты праздновали, радуясь этим потерям?
Отбросив в сторону пистолет, майор окинул зловещими глазами одного за другим всех солдат, каждый из которых боялся встретиться взглядом с разъяренным майором.
— А теперь слушайте меня внимательно, — крикнул он. — Как только мы пополним ряды рекрутами, будьте готовы вступить в схватку с этими проклятыми аборигенами. Мы сотрем их с лица земли! А я займусь поисками этой проклятой девки и постараюсь вернуть ее назад. Вы меня поняли? — майор, помолчал, а затем добавил: — И верните мне мое золото!.Ни один самородок не должен пропасть. За каждый пропавший самородок я буду расстреливать по одному человеку!
Женщины бежали по узкому темному туннелю, спотыкаясь, хватаясь руками за скользкие стены, сворачивая то в одну, то в другую сторону, пока голоса англичан, близко подошедших к пещере, где они спрятались, стали не слышны. В кромешной темноте они стояли, тяжело дыша, совершенно обессилев. Этот безумный день никак не хотел заканчиваться, и казалось, что если придется сделать еще хоть одно усилие, они упадут замертво. У Энни не хватало сил даже для отчаяния. Она сползла по мокрой скользкой стене на землю и замерла в молчании, без эмоций, движений, мыслей… Очень скоро раздался испуганный голос Маоры:
— Энни! Энни!
Туземка ходила где-то поблизости, Энни слышала мокрое чавканье воды под ее ногами. Эхо металось по туннелю и боковым ответвлениям, возвращаясь обратно. Маора истомно кричала:
— Белая женщина, отзовись! Мне так страшно здесь одной! Я боюсь, что придут злые духи и заберут меня! Здесь так темно! Энни, Энни, белая женщина, не молчи!
Энни незачем было знать маорийский язык, чтобы понять смысл отчаянных криков аборигенки. Паника, звучавшая в ее голосе, говорила обо всем без перевода. Девушка преодолела слабость, которая нашептывала ей остаться на месте, и, с трудом приподнявшись с земли, слабым голосом позвала:
— Маора! Иди сюда…
Стараясь, чтобы в голосе звучали уверенность и спокойствие, Энни продолжала:
— Иди ко мне, мы сейчас отдохнем немного, а потом пойдем обратно. Солдаты наверняка проехали дальше, опасность миновала… Как же мне хочется есть и пить! Тут так холодно и сыро, но где найти хоть каплю чистой воды, не знаю…
Пока девушка говорила, Маора пришла на голос, ощупала Энни и села у нее в ногах, дрожа от холода и страха. Как она не ненавидела эту белую женщину, отнявшую у нее место первой жены вождя, но сейчас она совершенно не могла обойтись без нее. Туземка чувствовала присутствие злых духов в темноте, которые только и ждут, когда она успокоится и расслабится, чтобы утащить ее. Сколько людей уже ушло в этот лабиринт и не вернулось. Сколько любопытных маленьких детишек и смелых юношей погибло здесь! Люди ее племени всегда опасались далеко заходить в скалы. Но пока с ней эта белая женщина, Маоре ничего не грозит. Она такая смелая, она не принадлежит их народу, похоже, духи не осмелятся тронуть их, пока они вместе. Аборигенка пододвинулась еще ближе и взяла Энни за ногу. Так-то вернее. Как Маоре хотелось есть! Целый день она страдала от унижения, встречая толпы любопытных женщин, которые пришли в их дом, чтобы посмотреть на новую жену вождя, и Маоре в связи с этим совершенно не хотелось есть.
Потом она планировала обезобразить белую женщину, и опять не поела, а потом пришли белые люди с огненными палками и стали убивать всех подряд. Маора содрогнулась, вспоминая падающих замертво соплеменников, и прижалась к ногам Энни.
Девушка улыбнулась в темноте, слыша, как скребется у ее ног аборигенка. Нет, нельзя на нее обижаться, она как ребенок. Дети обычно не видят выхода из тяжелой ситуации, поэтому, когда они не могут сдержать свои эмоции, они набрасываются с кулаками или разряжаются слезами. Вот также и Маора. У нее отбирают привилегии первой жены, и она решила избавиться от Энни, не подумав о том, что на ее место может прийти другая, а её безжалостно накажут, уличив в преступлении.
Время тянулось невыносимо медленно в этой непроницаемой чавкающей темноте. Только эти всхлипывающие звуки, плеск падающих капель, да тяжелое, прерывистое дыхание загнанных женщин нарушали тишину. Холодная, сырая, хлюпающая чернота пугала больше, чем самые страшные сказки, которые рассказывают друг другу дети.