«Ну а дальше что?» — прислушиваясь к шуму фабрики, уныло спросил он себя и не нашел ответа.
«Я получил то, о чем мечтал, к чему стремился!» — с неукротимой яростью раба подумал он, глядя на красные кирпичные стены фабрики, на этого Молоха, который, злорадно поблескивая тысячью окон, работал с таким остервенением, что все содрогалось, и, ублажая его, гремел многоголосый хор машин.
Оставаться на фабрике было невмоготу, и он направился в контору.
Просители, коммерсанты, торговые агенты, чиновники, рабочие, ищущие места, с нетерпением поджидали его в приемной, тысяча дел требовала решения, а он, проскользнув в боковую дверь, не торопясь зашагал в город.
Скука и неизбывная тоска снедали его душу, и он ничего не замечал вокруг.
В городе, залитом потоками солнечного света, бурлила жизнь. С невообразимым шумом работали тысячи фабрик, напоминая своим видом неприступные крепости. Изо всех улиц, закоулков, из домов, даже с полей доносился гул ратного труда: надсадные вопли, торжествующие клики победителей, тяжелое, напряженное дыхание машин — всюду кипел бой не на жизнь, а на смерть.
Как все это ему надоело!
С нескрываемой насмешкой посмотрел он на проехавшего мимо барона Мейера; самодовольный, купаясь в лучах своего могущества, развалился он в роскошном экипаже, похожий на раздобревшего от золота борова.
«Скотина! Материальные блага для него важнее всего! Почему же мне богатство не в радость? Счастливцы!» — с завистью подумал он.
Увы, он не умел наслаждаться жизнью подобно лодзинским миллионерам.
Да и что могло привлекать его?
Женщины? Но он так много любил и был так любим, что пресытился любовью.
Развлечения? Но какие? Все они только отнимали силы, а взамен ничего не давали, кроме скуки, которая становилась еще нестерпимей.
Вино? Но чрезмерный труд подорвал его здоровье, и он уже два года был на строгой диете и ничего, кроме молока, не пил.
Окружать себя роскошью, кичиться богатством тоже было чуждо его натуре.
Наживать деньги? Зачем? Ему с лихвой хватало его доли доходов.
Разве он и так не был их рабом, разве не отняли они у него силы, самое жизнь? Разве не тяготили его эти золотые оковы?
«Да, Мышковский был прав, когда проклинал чрезмерный труд и бессмысленное накопительство», — подумал он.
И ему стало совсем грустно, когда он представил себе теперешнюю свою жизнь и впереди долгие, долгие годы, сулившие лишь тоску и душевные терзания.
Он шел, сам не зная куда, и неожиданно для себя оказался в хеленовском парке.
Он прогуливался по размякшим дорожкам и, словно видя впервые, пристально смотрел на зеленую траву, на молодые листочки, трепетавшие в пронизанном солнцем, еще не прогревшемся воздухе.
В пустынных аллеях с важностью прохаживались вороны да, нарушая глубокую тишину, с веселым чириканьем летали воробьи.
Он ходил до изнеможения, бессознательно возвращаясь туда, где когда-то встречался с Люцией.
— Люци… Эмма!.. — вполголоса произнес он и, печальным взором окинув пустынный парк, с горечью подумал, что никого не ждет и к нему никто не придет, не нарушит его одиночества.
Казалось, это было так недавно, но невозвратно!
Да, когда-то он жил полной жизнью, любил, увлекался.
А теперь?..
Теперь взамен бурной молодости он обрел миллионы и в придачу — тоску.
Презрительно усмехнувшись своим мыслям, он зашагал дальше.
Обойдя весь парк и на обратном пути у ворот пропуская вперед длинную вереницу девочек, которых сопровождали две дамы, он отступил в сторону и поднял голову.
— Анка! — невольно вырвалось у него, и он снял шляпу.
Да, это была она.
— Давно, давно мы не виделись! — Обрадовавшись встрече, она первая подошла к нему и подала руку, которую он с благоговением поцеловал.
Да, это была Анка, его прежняя Анка из Курова, молодая, красивая, полная сил, очарования и благородной простоты.
— Пойдемте за детьми, если вы не очень спешите.
— Откуда они взялись? — спросил он, понизив голос.
— Из моего приюта.
— У вас приют?
— Чем-то ведь надо было заняться, а эта работа приносит мне огромное удовлетворение, и теперь я хлопочу, чтобы мне разрешили открыть еще один.
— Вам приятно возиться с детьми?
— Больше того, я счастлива, что могу приносить хотя бы небольшую пользу, и вижу в этом свой долг. А вы… довольны своей жизнью? — тихо спросила она, и у нее задрожал голос при виде его осунувшегося, изжелта-бледного лица.
— Да… Очень… — поспешно, отрывисто ответил он, и сердце забилось так сильно, что трудно стало дышать.
Они молча шли рядом. Девочки свернули к пруду и тоненькими голосами затянули немудрящую детскую песенку, и она звенела, как серебряные колокольчики, шелестела, как молодые листочки и былинки.
— Вы так похудели… и такой… — не договорив, она опустила ресницы, чтобы скрыть слезы сочувствия.
Как любящая сестра, с болью смотрела она на его ввалившиеся глаза, выступающие скулы, на глубокие морщины и седину на висках.
— Не жалейте меня… Я получил то, чего хотел. Хотел разбогатеть и добился своего, а что богатство не принесло мне счастья, в этом я сам виноват. Да, я искал в «земле обетованной» миллионов, а не счастья, и сам себя обокрал, и винить в этом мне некого.
Заметив, что по лицу ее текут слезы и страдальчески подергиваются губы, он замолчал, не излив накопившейся в душе горечи.
Печаль переполнила его сердце, причиняя нестерпимую боль, и, чтобы не выдать себя, он пожал ей руку и поспешил уйти.
— Трогай! За город! — повелительно крикнул он, садясь на извозчика.
Из сокровенных тайников души, из темной глуби сознания нахлынули на него воспоминания, перед мысленным взором пронеслись светлые, возвышенно-прекрасные видения прошлого, и он задрожал от волнения. Силился удержать их, насытить ими исстрадавшуюся душу, забыть об убожестве теперешней своей жизни, но напрасно: на экране сознания с молниеносной быстротой замелькали иные картины, иные воспоминания; он вспомнил, как несправедлив был к Анке, сколько причинил ей горя. И сидел подавленный, опустошенный, прикрыв глаза, словно жизнь покинула его, и из последних сил старался подавить рвущийся из сердца вопль отчаяния, побороть внезапно вспыхнувшую при виде Анки неукротимую жажду счастья.
«Так мне и надо! Так и надо!» — думал он и с мстительным наслаждением бередил раны, терзался сознанием того, что сам во всем виноват. В конце концов он справился с собой, но горькая эта победа досталась ему нелегко. Не повидав даже жену и сына и отослав Матеуша, он закрылся у себя в кабинете.
Долго лежал он неподвижно, ни о чем не думая, как бы в полузабытьи, и в его затуманенной голове проносились отрывочные смутные мысли.
— Я загубил свою жизнь! — произнес он вслух и в безотчетном порыве вскочил с дивана; мысль эта — порожденье скрытой работы мозга — пронзила его острой болью, ослепила беспощадно-ярким светом.
Он стал вглядываться в темноту и, словно внезапно прозрев, увидел все новыми глазами.
«Почему?» — растравляя душу, спрашивал он себя и, открыв окно, погрузился в размышления.
До него доносились слабые отголоски шума — город затихал, погружаясь в сон, навеваемый волшебной весенней ночью. Зеленоватый сумрак, пронизанный мерцающим светом звезд, окутал его, как покрывалом.
Из окна кабинета виднелось безбрежное море тьмы, из которой редкими светлыми островками выступали работающие фабрики, и ветер доносил их глухой гул, подобный далекому шуму леса.
«Почему?» — задавался он снова вопросом, готовясь дать отпор воспоминаниям, которые, разворачиваясь как свиток, воскрешали перед ним всю его жизнь вплоть до мельчайших — забытых, а сейчас оживших в памяти — подробностей. Он гнал их от себя, противился, но в конце концов покорился и стал прислушиваться к себе, с болезненным жадным любопытством присматриваться к своей жизни, к сорока прожитым годам, которые, как нить, разматывало перед ним веретено времени.
Город спал со своими фабриками, которые, как полипы, присосались к земле, а над ними тысячи электрических солнц, вперя в темноту голубоватые очи, огнеголовой журавлиной стаей зорко стерегли спящего Молоха.
«Какой есть, такой есть, значит, другим быть не мог!» — вызывающе, высокомерно произнес он, но не смог заглушить голоса проснувшейся совести, и попранные идеалы, поруганная вера, загубленная эгоизмом жизнь стоном отозвались в душе, укоряя его в том, что он жил только для себя, тешил свое тщеславие, непомерную гордыню и все принес в жертву богатству.
— Да, я эгоист… Да, я пожертвовал всем ради карьеры… — повторял он, как бы нанося этими словами самому себе пощечины, и волна горечи, стыда и унижения захлестнула сердце.
Всем пожертвовал, а что получил взамен? Деньги — этот презренный металл? Но они не заменили ему друзей, не принесли ни счастья, ни удовлетворения, ни душевного покоя, зато лишили всего — даже желания жить.
«Человек не должен жить только для себя, иначе это неминуемо обернется для него несчастьем». Эту прописную истину он только сейчас осознал по-настоящему, понял ее глубинный смысл.
«Вот почему я проиграл свою жизнь», — подумал он и, вспомнив Анку, написал ей пространное письмо, прося дать совет, как устроить приют для детей рабочих.
И снова его одолели мысли, но теперь они были о другом — о поисках выхода из теперешнего положения, о цели на будущее, о долгих годах, страшивших его пустотой и скукой.
Медленно текли часы, город спал тревожным, горячечным сном; в окутавшем его, расцвеченном огнями ночном тумане порой пробегал какой-то трепет, раздавался горестный, протяжный стон, словно стонали измученные люди, усталые станки, обреченные на гибель деревья. Порой из темной глуби пустынных улиц вырвется крик, мгновенье звенит в воздухе и расплывается в тишине. То вдруг сверкнет таинственный свет, послышатся хохот, рыдания, вопли — целая гамма загадочных звуков, — то ли предвещая грядущее, то ли напоминая о прошедшем, а может, это мара, сон, привидевшийся уснувшим домам, повитым тьмой деревьям, истерзанной земле.