А по временам воцарялась пугающе-глубокая тишина, и казалось, можно различить, как бьется пульс у этого гиганта, который припал к земле и спал, как младенец на материнской груди.
И лишь в полях, за городом, далеко за пределами «земли обетованной» не стихала жизнь: таинственную ночную тишь будили приглушенные голоса, поскрипывание колес, шум, отголоски смеха, плача, проклятий.
По раскисшим весенним дорогам, по вьющимся среди полей тропкам, среди лесов, напоенных ароматом молодых березовых листочков, оставляя позади непроходимые болота, заброшенные деревни, утопающие в садах, со всех концов стекалось сюда, в «землю обетованную», великое множество людей — пешком, на скрипучих телегах, в мчащихся с бешеной скоростью поездах. И из тысячи грудей вырывались вздохи, тысячи лихорадочно горящих взоров с надеждой устремлялись во тьму, силясь разглядеть желанные очертания этой благодатной земли.
С далеких равнин и гор, из глухих деревень, из столиц и маленьких городишек, из-под соломенных стрех, из роскошных дворцов нескончаемой вереницей тянулись сюда люди всех званий и состояний. Кровью своей удобряли они «землю обетованную», отдавая ей силы, молодость, здоровье, принося в жертву свободу, надежды, мечты, веру, ум и труд.
Пустели деревни, исчезали леса, оскудевала земля, пересыхали реки, на свет появлялись младенцы, и все ради насыщения этого Молоха, который перемалывал своими могучими челюстями людей и творенья их рук. Ему подвластны были земля и небо, и, одаривая жалкую горстку несметными богатствами, он тысячи обрекал на голод и непосильный труд.
В задумчивости ходил Кароль по кабинету, подолгу пристально вглядываясь в ночной город, в светлую полоску неба на востоке. В зеленоватом сумраке медленно разливалась заря, под крышей оранжереи защебетали ласточки, свежий утренний ветерок слегка покачивал деревья. Светало, и из-под пелены тумана, отливая матовым блеском, проступали крыши ближайших домов, развалины фабрики старого Баума. Остатки стен зияли пустыми глазницами окон, разрушенные трубы вырастали, точно из земли, и чернели зловещим, изувеченным скелетом.
Боровецкий успокоился: он уже знал, какой выберет путь в жизни, к какой устремится цели. Он порвал со своим прошлым, отрекся от себя и ощутил себя другим человеком — печальным, но сильным и готовым к борьбе.
За одну ночь он постарел, глубокая морщина прорезала его лоб, на бледном лице застыло, словно высеченное скульптором, выражение твердой решимости — результат трудной борьбы с самим собой.
— Да, свое счастье я упустил!.. Но надо сделать счастливыми других, — в раздумье прошептал он и бесстрастным, мужественным взглядом, в котором отразилось это неотвратимое решение, объял спящий город и необозримые просторы, постепенно выступавшие из мрака ночи.
Уарвилль-Париж 1897–1898 гг.
Сын земли
Среди памятных мест литературной Варшавы есть одно необычное — скромная доска на доме 41 по улице Краковское Предместье, где в прежние времена находился цех варшавских портных. На доске надпись: «Владислав Станислав Реймонт, мастер портняжных дел, лауреат Нобелевской премии».
Все так и есть: писатель, Нобелевский лауреат, закончил лишь три класса воскресной ремесленной школы.
Как состоялось это восхождение?
Владислав Станислав Реймонт (1867–1925) родился в деревне Кобеле Вельке Петрковской губернии. Его отец был сельским органистом, мать происходила из обедневшей шляхетской семьи. Детство писателя прошло в городке Тушин, неподалеку от Лодзи. В многодетной семье Реймонт считался ребенком незадавшимся. Отец мечтал направить сына по своим стопам, однако мальчик усердия к музыке, да и вообще к учебе, не проявлял. Отчаявшись, родители отдали его обучаться ремеслу в Варшаву, под крыло старшей сестры.
Но и здесь Реймонт себя ничем не проявил. Спустя десятилетия опекавший его мастер сказал: «Как портной, он Нобелевской премии не получил бы».
Проложенная родными колея оказалась юноше не по нраву. Он предпочитал сам принимать решения, хотел сам строить свою жизнь.
Реймонта тянуло в большой мир. Увлекшись театром, он бросился в омут бродячей комедиантской жизни. Играл на провинциальной сцене второстепенные роли — без особого успеха. После случавшихся неудач блудный сын возвращался под родительский кров. Отец, используя свои связи, устроил его на престижную по тем временам службу на железной дороге. Но Реймонт не выдержал однообразной, размеренной, «механической», по его словам, жизни, когда и в дневнике-то «нечего записать, кроме даты». Досаждала нужда, еще больше досаждала унылая будничность существования. Жажда нового, неизведанного раз за разом гонит его с насиженного места. Он отправляется в длительное путешествие с заезжим спиритом (у Реймонта обнаруживаются оккультные способности). Потом намеревается поступить в духовную семинарию, уйти в монастырь и — снова возвращается на железную дорогу. Позднее сам Реймонт говорил, что до определенного момента его жизнь шла зигзагами.
Перепробовав всего на свете, Реймонт начинает писать. Первые из сохранившихся его прозаических опытов «картинки с натуры» относятся к 1883 г. А к началу 90-х гг. он уже автор около двух десятков рассказов. Тогда же он начинает подписывать свои публикации необычным для польского слуха именем — Реймонт.
Писатель любил повторять семейное предание о происхождении его рода от рейтара Бальзера, подданного шведского короля Карла Густава, попавшего в плен и осевшего в Польше. Что же касается фамилии, то она была образована от прозвища: один из потомков Бальзера, служивший экономом в большом монастырском хозяйстве, имел привычку ворчать на нерадивых работников: «Чтоб вас реймент (т. е. регимент, полк. — О. М.) чертей побрал». Начинающий писатель, выбирая себе литературное имя, слегка изменяет отцовскую фамилию Rejment на Reymont — так, казалось ему, будет и оригинально, и таинственно, и аристократично.
То обстоятельство, что у Реймонта не было образования, послужило основанием для легенды о писателе-самородке, медиуме (в чем был намек на увлечение молодого Реймонта спиритизмом), который сам не ведает, как творит. Кто-то образно сказал о нем: «Наделенный от природы большим, сильным голосом и отличным слухом, он понятия не имеет о нотах, школе, вокале».
Похоже, Реймонта вполне устраивал такой его литературный образ. Он был не прочь что-то в своей жизни приукрасить, а о чем-то умолчать. В его «признаниях» трудно отделить правду от вымысла, и многие из упоминаемых им биографических фактов не находят документального подтверждения. Лишь одно можно сказать наверняка: всем достигнутым Реймонт обязан самому себе. Он и впрямь сам себя сотворил.
Его университетом была жизнь. Он жадно жил, глубоко чувствовал, много думал. Недостаток образования отчасти восполнял его природный дар: зоркий взгляд, наблюдательность, феноменальная память. Рассказывают, что он, пройдя хотя бы раз по улице, мог потом без труда назвать все, вплоть до мельчайших подробностей, что было выставлено в многочисленных витринах фирм и магазинов. Он подмечал и хранил в памяти жесты, манеры, особенности походки и речи множества людей. О Реймонте говорили: «Его дар — в остром зрении, он словно само зрение».
Но, отдавая должное стихийному таланту Реймонта, современники порой недооценивали его не менее существенного свойства: истового труда, упорного, шаг за шагом, постижения профессионального мастерства. Целеустремленность, неуспокоенность на достигнутом — эти качества Реймонт пронес сквозь годы. Недавний дебютант, он записывает в дневнике: «Одно я знаю наверняка: мне предстоит много учиться, думать, работать, работать, работать…» Позднее, уже будучи известным автором, Реймонт пишет брату: «Как много знаний надо накопить… чтобы иметь более или менее приличный интеллектуальный багаж; а его необходимо иметь, если я хочу занять в литературе то место, которое мне принадлежит не по прихоти, но по таланту… Не прими мои слова за самонадеянность — просто я знаю свои возможности и у меня есть цель…»
Как всякий художник, Реймонт был подвержен сомнениям. Но вера в себя всегда побеждала. Приступая к работе над новой темой, он формулировал задачу весьма решительно: «Или — или. Или меня уничтожат, сотрут в порошок так что лишь настоящий шедевр позволит мне восстать из пепла, или — я сразу же… окажусь в числе лучших. Буду добиваться второго. И добьюсь, а если думать иначе, то и начинать не стоит».
Реймонт рано понял свое писательское предназначение. Но то, что литература — главное дело его жизни, ему еще предстояло доказать своим творчеством.
Реймонт входил в литературу на рубеже XIX–XX вв. вместе с целой плеядой талантливых польских писателей: Жеромским и Пшибышевским, Выспяньским и Тетмайером, Мичиньским и Орканом. Каждый из дебютантов так называемой «Молодой Польши» был яркой художественной индивидуальностью, и каждый так или иначе был сыном своего времени. В стилевом отношении их творчество «кипит» самыми разными «измами»: реализм существует рядом с натурализмом, неоромантизм с символизмом, элементы импрессионизма сочетаются с элементами экспрессионизма.
В идейном плане в «Молодой Польше» явственно выделяется литература патриотического служения и литература универсальной направленности. Следует помнить, что Польша почти полтора столетия не существовала на карте Европы как независимое государство, — неудивительно, что в качестве своего главного культурного достояния поляки предъявляли миру литературу патриотическую. Метко характеризует это положение С. Жеромский: «В последней четверти прошлого столетия и в начале нынешнего поляки не раз делали попытки освободить свою… литературу от ярма общественного служения и провозгласить ее право, как литературы европейской, на свободу… Каждое из этих литературных восстаний оказывало самое благотворное влияние на отечественную словесность… расширяло кругозор, способствовало появлению новых ценностей, взращенных на европейской ниве, но каждое, как все восстания в Польше, заканчивалось поражением».