— Если вам скучно, могу прислать к вам Бернарда.
— А нет ли у вас кого-нибудь позабавней?
— Он уже вам надоел?
— Он хорош в будни, но в такой торжественной обстановке мне хотелось бы чего-нибудь другого.
— Могу привести Кесслера или Боровецкого.
— Пан Боровецкий тоже пришел? — встрепенулась Ружа, которая только что видела в гостиной пани Ликерт.
— У нас вся Лодзь собралась! — самодовольно произнесла хозяйка дома, и на ее вывернутых губах, похожих на стоптанные подошвы, расцвела улыбка, с которой она и удалилась величественной походкой, в ореоле завитых, с проседью волос, сколотых брильянтовыми шпильками; ее крупное расплывшееся лицо с тонким, изящным носом и маленькими, сильно подведенными черными глазками сияло гордостью.
Она успевала со всеми поговорить, быть везде, но то и дело посматривала на большой, закрытый холстиной мольберт, стоявший у одного из окон, и на вопросы, что там спрятано, таинственно отвечала:
— Сюрприз! Чудо! Пан Эндельман! — громко звала она мужа, который спешил на ее призыв и, держа ладонь у уха, выслушивал женины распоряжения и торопился их исполнить без промедления.
В буфетной, устроенной в одной из соседних комнат, расположились десятка полтора мужчин во фраках, среди них были Боровецкий с Травинским и Мюллером-старшим, который, раскрасневшись больше обычного, громко разговаривал и, небрежно сплевывая на пол, ругал евреев, так как его раздражала роскошь Эндельманов и их великосветские замашки. Боровецкий подкручивал усы и тупо усмехался, а Травинский поглядывал в открытую дверь на свою жену, которая в этот вечер впервые появилась в лодзинском высшем свете и, сидя в кружке женщин, затмевала всех своей аристократической внешностью и изысканной простотой наряда.
Вероятно, ей было скучно слушать пошлую женскую болтовню — коротко отвечая на вопросы, она разглядывала картины и другие произведения искусства, украшавшие гостиную; море шелков, кружев, бархата, сверкавших несметным множеством драгоценных камней, которые играли всеми цветами радуги, прелестные женские головки, окруженные всем этим великолепием, как бы служили для Травинской роскошной рамой, в которой красиво выделялось ее до верха застегнутое и стянутое в талии золотым пояском белое платье.
— Кто эта прелестная дама? — спросил Гросглик.
— Это моя жена.
— А! Так я вас поздравляю, истинный ангел, четырежды ангел, а не женщина! — воскликнул банкир и заставил Травинского представить его.
— Пан Боровецкий, вы, наверно, многих дам тут не знаете? — спросил Бернард.
— Да, вы правы. Но, может быть, вы меня представите?
— Сегодня это моя обязанность.
Он взял Боровецкого под руку, и они вместе вошли в гостиную, где длинноволосый маэстро уже пробовал рояль, только что принесенный из соседнего будуара.
— И музыка будет?
— Вы лучше спросите, чего тут не будет, на это мне легче ответить. Вы в первый раз на вечере у моей невестки?
— Да, до сих пор все никак не мог выбраться.
— О, тогда мне вас жаль.
— Из-за того, что я не бывал раньше?
— Вот именно, тогда вы бы раньше изведали эту скучищу, — пошутил Бернард.
— О, напротив…
— Внимание, начинаем! Кругленький миллион! — шепнул Бернард на ухо Боровецкому, представляя его дочке Мюллера.
— О, да мы хорошо знакомы! — протягивая руку, обрадованно воскликнула Мада.
— Вот и поговорите о чем-нибудь приятном, а я через минуту приду за своим другом.
— Совсем недавно я уже слышал нечто приятное, тихо сказал Боровецкий, стоя перед Мадой.
— Это вам зачтется! — простодушно ответила она.
— И зачтется, и запомнится.
— Ах, какой вы милый! — воскликнула она и, спохватившись, прикрыла лицо веером.
Он окинул ее таким взглядом, от которого она вся заалелась. Мада нынче была очень хороша в розовом шелковом платье, с букетиком белых ландышей: морковно-желтые золотистые волосы, закрученные греческим узлом, оттеняли белую шею, покрытую, словно пушком, золотистыми пятнышками веснушек, которые, когда она краснела, розовели от прилива крови; золотистые ресницы, окаймлявшие, фарфоровой голубизны глаза, опустились, она не решалась взглянуть на Боровецкого.
— Вам тут весело? — серьезно спросил он, чтобы помочь ей оправиться от смущения.
— Нет… Да… Пожалуйста, сядьте тут рядом.
— Мама ваша пришла?
— Нет, мама не любит таких сборищ, она, знаете ли, чувствовала бы себя здесь неловко, а главное, она не хочет бывать в обществе евреек, — тихо закончила Мада, улыбаясь поверх веера из страусовых перьев.
— А вы?
— Мне безразлично, только вначале я ужасно скучала.
— А теперь?
— Теперь уже не скучаю. Как только вас увидела, я сразу почувствовала себя свободней.
— Благодарю, — с усмешкой сказал Боровецкий.
— Я сказала что-то невпопад? Тогда я ничего больше не буду говорить, рта не раскрою.
— А вот против этого я протестую всеми силами и всей душой.
— Нет, нет, больше не буду разговаривать — ведь что я ни скажу, все или глупо, или смешно.
— Ни то, ни другое, я слушаю вас не только со вниманием, но и с истинным удовольствием.
— Ну, пошли отрабатывать барщину! — позвал Боровецкого Бернард, возвращаясь.
Боровецкий поклонился и пошел с ним, а Мада смотрела им вслед, не посмев попросить, чтобы он вернулся к ней.
— Двести тысяч во второсортном товаре и в ненадежных векселях, — опять прошептал Бернард, представляя Боровецкого некрасивой, с темным от веснушек лицом, девушке, у которой вся голова, лицо и плоская грудь была усыпаны пудрой и брильянтами.
— Собственные ли у нее зубы, не знаю, но за брильянты ручаюсь.
— Да вы несравненный чичероне!
— Об этом всей Лодзи известно. Сейчас я вас подведу к руинам. Пятьдесят тысяч наличными на стол, но папа может поджечь себя еще раз, тогда приданое увеличится в четыре раза!
Не слишком молодая, бледная девица анемичного вида, сама зеленая да еще в зеленом платье, улыбнулась жалкой, болезненной улыбкой, обнажая длинные, редкие зубы и синеватые дёсны.
Поклонившись, Боровецкий поспешно удалился — это угасшее лицо, подобное старым, запыленным, оббитым, испорченным часам из саксонского фарфора, произвело на него удручающее впечатление.
— Сто тысяч, капризов на двести, а ума на три гроша, — шепнул Бернард, представляя Боровецкого непоседе Феле, подруге Ружи; это было воплощенное движение, — волосы ее развевались, глаза бегали, ноги, руки, губы, брови — все непрестанно шевелилось, ежеминутно Феля разражалась веселым детским смехом и была такая миленькая, улыбчивая, веселая, так прелестно складывала ручки, щебетала таким наивным голоском, так мило кокетничала, что Боровецкий пробормотал:
— Прелестное дитя!
— О да, только в этом прелестном дитяти сидит будущая Мессалина!
Возразить Боровецкий не успел — они подходили к Руже.
— Ружа Мендельсон! Имя само говорит за себя: сколько! Рядом, с пепельными волосами, Меля Грюншпан, приданое в цифрах не называю, но могу вам доложить, что это самая достойная и разумная девушка в Лодзи, — просвещал Боровецкого Бернард, затем представил его подругам, которые с любопытством на него воззрились.
— Слишком худой! — шепнула Ружа с такой гримасой, что Меля не могла сдержать смеха.
А Бернард, представив приятеля еще десятку старых и молодых дам и о каждой дав соответствующий отзыв, завершил свою миссию и посреди гостиной отпустил его на свободу.
Став у стены, Боровецкий с интересом разглядывал общество. Напротив него, за зелено-желтой портьерой, была приоткрыта дверь в будуар, где сидела в одиночестве и смотрела на него пани Ликерт. Он, однако, пока не замечал ее, поглощенный живописным зрелищем, которое являли собой группы женщин среди дорогой мебели, цветов и комнатных растений; дамы сверкали драгоценностями, как витрины ювелирных лавок, а мужчины в черных фраках выделялись на фоне стен и роскошного разноцветья женских нарядов, как безобразные черные крабы на нежном красочном гобелене. Рядом с ним несколько пожилых женщин, обремененных массой кружев, золота и брильянтов, беседовали так громко, что он даже немного отошел в сторону.
— Не правда ли, великолепный вид, можно было бы картину писать! — заметила, проходя мимо, пани Эндельман и позвала его с собой.
— Восхитительный!
— Я вас увожу, потому что кое-кто хочет с вами познакомиться, только предупреждаю, что этот кое-кто очень красив и очень опасен.
— Тем хуже для меня, — так скромно ответил Боровецкий, что пани Эндельман рассмеялась и, хлопнув веером по его руке, кокетливо бросила:
— Да вы опасный человек!
— Прежде всего для самого себя, — вполне серьезно отвечал ее спутник, входя за нею в небольшой, обставленный в китайском стиле будуар.
Хозяйка дома представила его известной лодзинской красавице, небрежно восседавшей на желтой китайской софе с чашкой чаю в руках.
— Вы должны простить мою смелость хотя бы потому, что я честно признаюсь, что давно хотела с вами познакомиться.
— Конечно, прощаю, но я не достоин такой чести, — ответил Боровецкий, скучающим, усталым взором косясь на гостиную, не придет ли оттуда кто-нибудь на выручку.
— Но я на вас в обиде.
— Неужели так сильно, что нельзя простить? — с улыбкой спросил Боровецкий, следя за ее оживленной жестикуляцией.
— Конечно, я все забуду, если вы выкажете должное раскаяние.
— Хотя я не знаю, в чем каяться, однако искренне сожалею.
— Обида моя в том, что вы околдовали моего мужа.
— Он что, жаловался, что плохо провел с нами время?
— Напротив, он убеждал меня, что впервые в жизни так хорошо развлекался.
— Но тогда вы должны не обижаться, а вознаградить меня благодарностью, причем двойной.
— Почему же двойной?
— За то, что он приятно провел время, и за то, что не испортил вам поездку в Пабьянице[27], — со значением ответил Боровецкий и быстро взглянул в ее глаза под тревожно нахмурившимися бровями.