— Играли бы вы, сударь, по-людски. Эти ваши песенки не что иное, как солдатская распущенность. Вот так-то, батенька! Эй, Ясек, трубка погасла!
— Это «сомкнуть ряды» напоминает мне один забавный случай в…
— … в Серадзском повете у Мигурских. Это мы уже сто раз слышали, сударь любезный.
Зайончковский бросил грозный взгляд на улыбающегося ксендза, но ничего не сказал и, повернувшись к нему боком, продолжал играть.
Макс опять сдал карты и после торга пошел к Каролю.
— Ясек, отвори-ка окошко! В саду пташки Божии распевают.
Мальчик открыл окно, и комната наполнилась соловьиным пением и ароматом цветущих под окнами сиреней.
В комнате, куда вошел Макс, лампы не было, — ее освещал свет луны, скользившей по темно-синему небосводу. А в распахнутые окна лились звуки июньского вечера.
Некоторое время они сидели молча.
— Прямо-таки коллекция мамонтов, — шепотом сказал Кароль, когда между игроками снова вспыхнула ссора.
Зайончковский кричал в окно, чтобы немедленно запрягали, пан Адам громко распевал: «Холодно и голодно, зато живу свободно!»
— И часто они играют в карты?
— Каждую неделю. И при этом непременно раза два поссорятся и разъедутся, не простившись. Но это им не мешает быть в приятельских отношениях.
— Вам, пани Анка, небось мирить их приходится!
— О нет! Однажды я попробовала было, но ксендз Шимон рассердился да как закричит: «Вы, барышня, лучше за удоями следите!» Впрочем, они жить друг без дружки не могут, а сойдутся — не могут не ссориться.
— Что твой отец без них станет делать в Лодзи? — спросил Макс у Кароля.
— Понятия не имею. И вообще не знаю, зачем ему переезжать в Лодзь.
— Не знаете?.. — удивленно прошептала Анка и хотела еще что-то сказать, но тут у калитки звякнул колокольчик; она пошла открывать и вернулась с телеграммой для Кароля.
Тот развернул ее с безразличным видом и, пробежав глазами, со злостью скомкал и сунул в карман.
— Что, неприятность какая-нибудь? — с тревогой спросила Анка, приблизясь к нему.
— Нет, просто глупость! — Он нетерпеливо махнул рукой, раздраженный ее участливым взглядом и вмешательством в его дела.
Пройдя в комнату к игрокам, он еще раз прочел телеграмму. Она была от Люции.
— Вам очень скучно у нас? — спросила Анка у Макса.
— Это провокационный вопрос, и потому я не стану на него отвечать. Знаете, пани Анка, меня просто потрясло то, как вы тут живете. Я и не подозревал, что возможна такая спокойная, простая и вместе одухотворенная жизнь. И только теперь, побывав у вас, я понял, как плохо знаю поляков, и для меня многое прояснилось в характере Кароля. Жалко, что вы переезжаете в Лодзь.
— Почему?
— Потому что я больше не смогу сюда приезжать.
— А в Лодзи вы разве не будете нас посещать? — понизив голос, спросила Анка, и у нее сильней забилось сердце, словно от страха, что он ответит отказом.
— Благодарю. Разрешите считать это приглашением?
— Конечно. Но за это вы должны познакомить меня со своей матушкой.
— Когда только прикажете…
— А теперь я вас покину — пора ужин подавать, — сказала она и выбежала в соседнюю столовую, где уже хлопотала Ягуся.
Чтобы видеть Анку, Макс прохаживался взад-вперед мимо открытой двери.
Он любовался ее стройной фигурой, совершенными формами, которые обрисовывались, когда она склонялась над столом. Нравилось ему и ее лицо с не слишком правильными чертами, но исполненное удивительного очарования и мягкости, высокий лоб, увенчанный каштановыми волосами, гладко причесанными на прямой пробор. Серо-голубые глаза смотрели из-под черных бровей открыто, спокойно и вместе с тем строго.
Он смотрел на нее с интересом и восхищением, а когда в комнату вошел Кароль, в душе шевельнулось неприязненное чувство к нему.
— Я должен завтра вечером возвращаться в Лодзь, — решительно заявил Кароль.
— Куда торопиться? Рабочие три дня гуляют, можем и мы позволить себе отдохнуть на Троицу.
— Если тебе тут нравится, оставайся, пожалуйста, а я уеду.
— Поедем вместе, — пробормотал Макс, садясь на подоконник.
Ему было здесь удивительно хорошо, а он хочет его увезти отсюда. И Макс с неудовольствием и досадой посмотрел на приятеля.
— У меня срочное дело, и вообще хватит с меня деревни, сыт по горло, — говорил Кароль и в возбуждении расхаживал по комнате, то заглядывая в дверь к игрокам, то обмениваясь ничего не значащими фразами с Анкой, но побороть нервное беспокойство и одновременно скуку не мог.
А тут еще эта телеграмма вселила в него тревогу; Люция в весьма решительных выражениях грозилась разыскать его даже у невесты, если он не появится во вторник, а там будь что будет!
Ее страстная натура, — он это знал, — способна на все, поэтому ехать было необходимо.
Ему уже осточертели и ее любовь, и красота; и вообще эта связь так тяготила его, что жизнь была не в жизнь.
А тут еще Анка.
Он чувствовал, что не любит ее, а когда она смотрела на него кротким, преданным взглядом, начинал ее просто ненавидеть.
А между тем приходилось разыгрывать из себя влюбленного, ласково улыбаться, смягчать голос, когда хотелось ругаться, быть предупредительным, нежным, как и пристало жениху.
Роль эта была ему в высшей степени отвратительна, но он вынужден был так поступать ради отца, ради Анки, и кроме того, воспользовавшись приданым невесты, он связал себя по рукам и ногам.
«Женюсь и баста! Разве мало браков заключается не по любви?» — пытался он утешить себя, но его гордая, самолюбивая натура не могла смириться с этим.
Все восставало в нем при мысли, что из-за этой женитьбы он окажется в положении пешки, и если захочет чего-то достигнуть в жизни, придется долгие годы трудиться, эксплуатируя рабочих и машины, надрываться, чтобы урвать хоть что-то для себя. И это теперь!..
Теперь, когда Мюллер недвусмысленно дал ему понять, что, женись он на Маде, к нему перейдет управление фабрикой, миллионное состояние и огромное дело, которое позволит ворочать еще большими.
С некоторых пор он испытывал отвращение к мелким сделкам, к своей фабрике, которую начал строить с весны, к необходимости на всем экономить, выгадывая в результате каких-то несколько жалких сотен.
Столько лет тянуть лямку, работать не покладая рук, с невероятным трудом добывая каждый рубль, столько лет отказывать себе во всем, мечтать о свободной, независимой жизни, — и теперь, когда женитьба на Маде сулит осуществление заветных желаний, жениться на Анке и впредь влачить жалкое существование…
И он всеми силами души противился этому.
Когда Анка позвала ужинать, он сердито посмотрел на нее и, ничего не сказав, пошел к отцу, чтобы перекатить его в столовую.
Ужин прошел очень оживленно: ксендз спорил с Зайончковским о политике, к нему присоединились пан Адам и Кароль, который безжалостно издевался над политическими взглядами Зайончковского, а заодно высмеивал оптимизм ксендза и со злостью обрушился на отца, заметив ему, что в нынешнее время первостепенное значение придается не пушкам, а дипломатии.
— Как бы не так! — сердито возразил старик. — Я могу привести тебе множество примеров, что прав всегда тот, у кого больше пушек и войска. Главное — сильная, хорошо обученная армия. Она — разум и душа государства.
— Нет, пан Адам, душа государства — справедливость, которой оно руководствуется в своих действиях.
— Государством правит желудок, его потребности, — сказал Кароль умышленно, чтобы досадить ксендзу; тот стал ему перечить, говоря, что все свершается по воле Божьей; она-то и есть воплощение справедливости, на том, дескать, мир стоит.
Каролю наскучили эти бесплодные рассуждения, и он замолчал, но, когда ксендз, отец и Зайончковский стали доказывать ему, что без Божьего соизволения на земле ничего не происходит, он не сдержался и злобно заметил: Конечно, объяснять происходящее в мире с помощью катехизиса проще простого, а порой так даже забавно.
— Кощунствуешь, сударь! Да, кощунствуешь и вдобавок еще нас оскорбляешь. Эй, Ясек, пострел, огоньку трубка погасла! — крикнул ксендз прерывающимся от возмущения голосом, и трубка задрожала у него в руке.
Он посасывал ее, но она не раскуривалась: мальчику никак не удавалось поднести к ней спичку, за что старик стукнул его чубуком по спине и продолжал убеждать Кароля.
— И вам не жалко покидать этот райский уголок? — вполголоса спрашивал Макс у Анки: они не принимали участия в общем разговоре.
Макса предмет спора нисколько не занимал, а девушка явно грустила.
Кароль в эти дни избегал ее, и эта перемена в нем наполнила ее смутной тревогой и предчувствием беды.
— Что, у Кароля какие-нибудь неприятности? — не отвечая на вопрос Макса и не поднимая головы, спросила она.
— Нет. А почему вы об этом спрашиваете?
— Мне так показалось. Правда, я забыла, как много хлопот у него с фабрикой… — прибавила она совсем тихо, словно хотела убедить в этом себя и рассеять тревожные подозрения.
Подняв голову, она исполненным беспокойства, любящим взглядом посмотрела на хмурое лицо Кароля, и от нее не укрылось, с какой злобой он поглядывает на ксендза.
— А как вы с усадьбой поступите?
— Дедушка хотел продать ее, но Кароль воспротивился, и я ему за это бесконечно благодарна. Мне так дорог этот дом, и я просто не могу себе представить, что в нем поселятся чужие люди. Ведь почти все деревья в саду и живая изгородь посажены матерью Кароля или мной. Представляете, как тяжело было бы навсегда расстаться со всем этим.
— Можно в другом месте купить усадьбу ничуть не хуже.
— Конечно, можно, только это будет уже не Куров. — Ее задело, что он не почувствовал и не понял, как она привязана к этому клочку земли, на котором выросла.
Ссора, вспыхнувшая снова между ксендзом и Зайончковским, заставила их замолчать.
— Послушай-ка, сударь, что я тебе скажу: по фамилии ты Зайончковский, а по прозванию — «Баранья голова»! — Ксендз вышел из себя и стукнул чубуком об пол. — Эй, Ясек, огоньку!