— Я всегда считал вас разумным человеком.
— Итак, давайте заключим сделку.
— Деньги дадите?
— Дам.
— Мне потребуется солидный кредит.
— И это устрою.
— Давайте в таком случае поцелуемся!
— Лучше сто раз поцеловаться, чем один раз лишиться тридцати тысяч…
Они подробно обсудили условия сделки и выработали план действий.
— Итак, с этим покончено, теперь иду предложение делать.
— Невеста богатая?
— Меля Грюншпан.
— Надо бы немного подождать, пока утрясется дело с Гросманом.
— Напротив, сейчас они будут сговорчивей в расчете на мою помощь.
— Ты мне решительно нравишься, Мориц. Так нравишься, что я выдал бы за тебя свою Мери, будь она взрослой. Она получит сто тысяч в приданое.
— Мало.
— Подожди год, дам сто двадцать.
— Не могу. Через год меньше двухсот тысяч не возьму — иначе ждать не выгодно.
— Ну да ладно! Приходи в воскресенье обедать — будут гости из Варшавы, а потом обсудим с тобой одно дельце, которое сулит миллионы.
Они еще раз сердечно расцеловались, что не помешало банкиру напомнить Морицу о расписке в получении тридцати тысяч марок.
— Ты мне страшно нравишься! Я прямо-таки полюбил тебя! — восторженно воскликнул банкир, пряча расписку в несгораемую кассу.
Из конторы Мориц вышел вместе с Вильчеком, но в воротах какой-то человек с бандитской физиономией заступил его спутнику дорогу.
— Извините. Я зайду к вам завтра, а сейчас мне нужно поговорить с этим господином, — сказал Стах, поклонился и, сделав незнакомцу знак следовать за собой, зашагал с ним по Дзельной к железнодорожной станции.
XII
«Кто хочет, тот всего добьется, думал Мориц, шагая по улице. — Вот захотел, и в кармане у меня тридцать тысяч марок».
И он с чувством удовлетворения ощупал в кармане клеенчатый пакет.
«Захочу проглотить Боровецкого и проглочу вместе с его фабрикой и капиталом».
«Захочу жениться на Меле и — женюсь, непременно женюсь».
В эту минуту для него не было ничего невозможного.
Первая большая победа наполнила его гордостью и безграничной самоуверенностью.
«Действовать надо смело и решительно», — подумал он и с улыбкой посмотрел на солнце, которое весело поблескивало на мокрых от дождя крышах и тротуарах.
— Пожалуй, это стоит отметить, — сказал он про себя и остановился перед витриной ювелирного магазина.
Ему приглянулся перстень с большим бриллиантом, но цена подействовала на него отрезвляюще, и он вышел из магазина без покупки.
Вместо этого он купил в галантерейной лавке галстук и пару перчаток.
«Обручальное кольцо они мне так и так купят», — рассудил Мориц и направился к дому Грюншпанов с твердым намерением покончить со вторым — матримониальным — делом.
От свахи, которая исподволь обрабатывала семейство Грюншпанов, он уже знал о разрыве с Высоцким, а также об отказе Бернарду Эндельману, который сделал Меле предложение в письменной форме. Наверное, от огорчения он перешел в протестантство и собирался жениться на какой-то «французской обезьяне».
Знал он и о том, что сыновья нескольких крупных дельцов безуспешно ухаживали за Мелей.
«А почему бы, собственно, ей не согласиться выйти за меня?» — Он бессознательно посмотрел на свое отражение в витрине и остался собой доволен. В самом деле, он был интересный мужчина.
Погладив курчавую бороду и поправив пенсне, он пошел дальше, взвешивая свои шансы на успех.
Деньги у него есть, правда, не ахти какие, зато Гросглик обещал большой кредит, предрассудков он лишен начисто, значит, блестящее будущее ему обеспечено.
Меля была прекрасной партией и давно ему нравилась. Правда, есть у нее эта польская фанаберия, любит она порассуждать на отвлеченные темы, а благородство и благо ближнего ставит превыше всего, но это не требует больших расходов, а в гостиной производит хорошее впечатление. А сколько красивых слов произнес он сам в бытность свою студентом в Риге, как осуждал современное устройство общества и в продолжение двух семестров был даже социалистом, но это не мешает ему теперь весьма выгодно обделывать свои дела.
Размышляя таким образом, он улыбнулся, вспомнив испуганную физиономию Гросглика.
— Мориц, обожди!
Он обернулся.
— Ищу тебя по всему городу, — говорил Кесслер, пожимая ему руку.
— По делу?
— Нет. Хочу пригласить тебя на сегодняшний вечер к себе. Будет еще несколько человек.
— Что, попойка, как в прошлом году?
— Нет, дружеский ужин, беседа и… сюрпризы.
— Сюрпризы здешние?
— Привозные, но для любителей будут и здешние. Придешь?
— Ладно. А Куровского ты пригласил?
— Хватит с меня на фабрике этих польских скотов, и дома я не желаю их видеть. Корчит из себя аристократа и воображает, что оказывает тебе большую честь, подавая руку. Verfluchter,[58]— выругался он. — Ты куда идешь? Я могу тебя подвезти. Экипаж ждет.
— На Древновскую.
— Я только что видел Гросмана, его освободили под залог.
— Вот так новость! А я как раз к Грюншпанам собрался…
— Я подвезу тебя, только по дороге на фабрику заскочу.
— А что, эти сюрпризы с твоей фабрики?
— Надо кое-кого отобрать из прядильни.
— И они так прямо согласятся?
— Они у меня дрессированные. А впрочем, есть верное средство: не хочешь — получай расчет!
Мориц засмеялся. Они сели в экипаж и вскоре остановились перед зданием фабрики, совладельцами которой были Эндельман и Кесслер.
— Обожди минутку.
— Я пойду с тобой. Может, что-нибудь посоветую…
Они пересекли просторный двор и вошли в низкое строение с застекленной крышей, пропускавшей дневной свет; здесь помещались моечная, сортировочная, чесальный и прядильный цехи.
У длинных моек, из которых выплескивалась на пол вода, работали только мужчины; а из чесальни раздавались женские голоса, но при появлении Кесслера они тотчас стихли.
Молча глядя прямо перед собой, стояли в ряд, как автоматы, работницы, а вокруг них высились груды шерсти, словно грязные пенящиеся волны рокочущего моря, и неустанно дико ревели приводы и шестерни.
Кесслер шел, втянув голову в плечи, сгорбясь и играя желваками под заросшими рыжей щетиной скулами. Конусообразная голова, оттопыренные заостренные на концах уши делали его похожим на летучую мышь, выслеживающую добычу.
Маленькими глазками внимательно оглядывал он молодых пригожих работниц, а те под его оценивающим взглядом краснели и не решались поднять голову.
Около некоторых он приостанавливался, осведомлялся, как идет работа, осматривал шерсть и спрашивал у Морица по-немецки:
— Как ты находишь эту?
— Товар для мужичья, — пренебрежительно отзывался Мориц, но про одну сказал: — У этой пышные формы. Жалко, веснушки у нее…
— Хороша штучка! И кожа у нее, наверно, белая. Мильнер! — позвал он мастера, а когда тот подошел, понизив голос, спросил фамилию девушки и записал.
Два раза пересекли они цех в разных направлениях, но больше ни на ком не могли остановить свой выбор: работницы по преимуществу были некрасивые, изнуренные нуждой и трудом.
— Идем в прядильню. Тут мы ничего подходящего не найдем.
В прядильне при дневном свете, проникающем сквозь стеклянную крышу, снежными сугробами громоздилась белая шерсть, и царила необычная, пугающая тишина.
Станки работали бесшумно, с бешеной быстротой, словно в едином порыве, на одном дыхании, и лишь изредка резко, отрывисто взвизгивали маховики, но усмиренные смазкой, молкли, и звук, дробясь на мириады колебаний, наполнял воздух едва уловимым зловещим гулом.
Точно змеи, извивались с шипением и подрагивали черные приводы и трансмиссии, устремляясь ввысь, низвергаясь на сверкающие маховики, которые вертелись-крутились вдоль стен, исчезали под потолком, возвращались обратно и, похожие на пасмы черной шерсти, с бешеной скоростью бежали по обе стороны длинного прохода; за ними, точно скелеты огромных допотопных рыб, маячили очертания прядильных гребней. Они наклонялись вперед и вбок, хватали белыми зубьями шпули шерсти и отступали с добычей назад, а за ними тянулись сотни белых нитей.
Глаза работниц были прикованы к машинам; они, как автоматы, то приближались к гребню, то отпрядывали от него, молниеносно связывали порванные нити, и это чудовище настолько поглощало их внимание, что они ничего не видели и не слышали вокруг.
— Может, вон та чернявенькая, а? — шепотом спросил Кесслер, указывая на жгучую брюнетку в другом конце цеха, где ссучивали и наматывали пряжу. Ее пышные формы хорошо обрисовывались под легким платьем и сорочкой с длинными рукавами, застегнутой под подбородком, — из-за жары женщины были одеты, кто во что горазд.
— Да, хороша, очень хороша. Ты еще не познакомился с ней?
— Она всего месяц работает у нас. Вокруг нее увивался Хауснер — ну этот наш химик, но я недвусмысленно дал ему понять, чтобы он это дело оставил.
— Давай подойдем поближе, — с загоревшимися глазами сказал Мориц.
— Смотри, как бы шестерня в знак приветствия не затянула тебя в машину.
Они осторожно пробирались узким проходом между двумя рядами машин, одни из которых наматывали пряжу на огромные шпули, другие ссучивали ее вдвое.
Распылители действовали безостановочно, и водяная пыль, сверкая радугой, дрожала в воздухе, оседала на машинах, людях, на десятках тысяч веретен, которые крутились с пронзительным жужжанием, похожие в ярком солнечном свете, падавшем сверху, на белые в розоватых венчиках вихри.
Кесслер записал фамилии еще двух девушек, и, провожаемые злобными взглядами, мужчины вышли.
В дверях машинного отделения, где бешено крутилось огромное маховое колесо, засунув руки в карманы штанов, с трубкой в зубах стоял старик Малиновский. Вызывающе, со смертельной ненавистью уставился он на Кесслера и даже не снял шапки, не кивнул ему.
Встретившись с ним глазами, Кесслер вздрогнул и невольно попятился, но, преодолев страх, шагнул внутрь, осмотрел ложе, в котором, как две руки, двигались поршни, вращая огромное колесо, — это чудовище в неустанном, бешеном движении издающее дикий свист.