— Что нового? — спросил он Малиновского, глядя на искрящийся, сияющий нимб вокруг крутящегося колеса.
— У меня к вам небольшое дельце, — подступая к нему, глухо проговорил старик.
— Обращайтесь в контору, сейчас мне некогда, — нервно сказал Кесслер и поспешно вышел: голос и вся повадка Малиновского не сулили ничего хорошего.
— У этого чумазого рожа не из приятных, — заметил Мориц.
— Да… щерится на меня… Надо дать ему в зубы, — вполголоса сказал Кесслер.
В конторе Кесслер передал список отобранных девушек доверенному человеку, который знал, как действовать дальше, и не мешкая отвез Морица на Древновскую улицу.
— В шесть часов лошади будут ждать у твоей конторы, — сказал на прощание Кесслер.
Экипаж тотчас отъехал и исчез в клубах пыли. «Отъявленный негодяй», — подумал Мориц, входя к Грюншпанам.
XIII
У Грюншпанов он попал на семейный совет.
Грюншпан с криком метался по комнате, колотил кулаком по столу, сидевшая у окна Регина тоже что-то кричала и плакала от злости, старик Ландау в сдвинутой на затылок шелковой ермолке, отогнув клеенку, прямо на столешнице писал мелом длинные столбцы цифр; бледный Гросман в изнеможении лежал на кушетке и курил, с меланхолическим видом выпуская кольцами дым и время от времени иронически поглядывая на жену.
— Мерзавец! Другого такого нет в Лодзи! Меня из-за него удар хватит… Я помру! — выкрикивал Грюншпан.
— Когда тебя выпустили? — спросил Мориц у Гросмана.
— Час назад.
— Ну и как, хорошо там? — насмешливо прошептал Мориц.
— Сам убедишься: тебе не избежать этого, с той разницей, что ты сядешь не за грехи тестя и жены, как я, а за свои собственные.
— Альберт, не болтай глупостей! Мориц — свой человек, и ему известно, как обстоит дело. Но раз ты так говоришь, он, чего доброго, поверит сплетням, которые распускают по городу, — сердито сказал старик, останавливаясь перед зятем.
— Что мне об этом известно, вопрос другой, но я пришел к вам, как к своим, как к порядочным людям, — многозначительно сказал Мориц.
Грюншпан метнул на него подозрительный взгляд, и они пристально посмотрели друг другу в глаза, словно зондировали почву; первым отвернулся Грюншпан и опять начал ругаться.
— Я к нему обращаюсь как к человеку, как коммерсант к коммерсанту. «Продайте, — говорю, — мне свой участок». А этот свинопас… тьфу!., чтоб ему так везло в жизни, как я того от всей души желаю! — посмеивается и предлагает осмотреть участок, который иначе, как помойкой, не назовешь. И говорит: «Это не земля, а чистое золото, и дешевле, чем за сорок тысяч, я ее не продам». Чтоб тебе… чтоб тебе сдохнуть, чтобы у тебя язык отсох! Меля, детка, дай мне капель. Мне что-то нехорошо и, боюсь, как бы не стало еще хуже… — проговорил Грюншпан в дверь соседней комнаты.
— О ком это он? — тихо, с недоумением спросил Мориц.
— О Вильчеке. Парень не промах. За четыре морга сорок тысяч запросил.
— А стоят они того?
— Они сейчас все пятьдесят стоят.
— Да, земельные участки подорожали на тридцать процентов.
— То-то и оно! И неизвестно еще, что дальше будет, а у старика нет другого выхода: ему необходимо расширить фабрику.
— Чего же он тянет и устраивает скандал? Может, через несколько месяцев придется заплатить вдвое дороже.
— Потому что он — мелкий торгаш и привык торговаться из-за каждой копейки, как в былые времена в своей лавчонке в Старом Мясте, — презрительно прошептал Гросман.
— Добрый день, Меля! — Мориц подскочил к девушке.
— Добрый день, Мориц! Спасибо за великолепные цветы. Я очень тронута!..
— К сожалению, лучших в магазине не оказалось.
Она в ответ слегка улыбнулась.
От ее улыбки, от бледного лица веяло печалью, а обведенные синими кругами, ввалившиеся глаза казались еще темней и больше. Она двигалась медленно, словно через силу, как человек, у которого большое горе. Накапав капли на кусочек сахара и протянув отцу, она холодно посмотрела на сестру и, сделав вид, будто не замечает протянутой руки Гросмана, вышла.
Мориц видел в открытую дверь ее лицо, склоненное над бабкой, неизменно сидевшей в кресле у окна. Он любовался ее плавными, неторопливыми движениями, ее благородным обликом, и от волнения у него сладко замирало сердце. И он перестал обращать внимание на сетования старика Грюншпана и жалобные причитания Регины, упрекавшей мужа за то, что тот неправильно разговаривал со следователем и из-за своей глупости погубит семью.
— Ша-ша, дети! Хватит! Все будет хорошо!.. Немного мы на этом, конечно, потеряем, но семьдесят пять процентов все-таки получим. Я сейчас же отправлюсь к Гросглику; пускай он через своего человека договорится с доказчиками… Самим нам вмешиваться в это дело нельзя.
— Он должен всерьез заняться этим, если не хочет вместо своих тридцати тысяч получить пять.
— Ну да, при благоприятном исходе он получит пятнадцать, самое большее, двадцать тысяч, — цинично заметил Альберт, глядя на тестя.
— Золотые слова, Альберт! Мы дадим ему все двадцать тысяч! Ну довольно об этом! Давайте лучше поговорим о том, как отстраиваться. Ты, Альберт, больше не будешь этим заниматься. У меня грандиозный план. Мы купим у Вильчека землю и на базе моей фабрики создадим акционерное предприятие «Грюншпан, Гросман и К0». Мой адвокат уже занимается юридической стороной этого дела, а архитектор через неделю представит детальный проект. Я все хорошенько обдумал и считаю, что сейчас самое время начинать. Несколько кретинов вылетели в трубу, и надо этим воспользоваться. Зачем платить за аппретирование тканей? Лучше делать это самим! И готовую пряжу незачем покупать. Лучше построить прядильню, и доход увеличится еще на двадцать пять процентов. Фабрика должна включать все процессы — от начала до конца. Попробуем потягаться с Мюллером. Я, Альберт, задумал это еще до того, как с тобой приключилась беда, и теперь надо извлечь из этого выгоду.
И Грюншпан стал подробно излагать планы будущей акционерной компании.
Регина, расчувствовавшись, кинулась отцу на шею.
Проект ошеломил Морица, и к фамилиям двух компаньонов он мысленно уже прибавлял свою.
— Но пока об этом никому ни слова! Сначала надо уладить дело Альберта. Мориц не проговорится: он свой человек.
— И хотел бы стать совсем своим, — многозначительно сказал Мориц.
Грюншпан посмотрел на него долгим, испытующим взглядом, Регина — тоже, а Гросман недоверчиво усмехнулся.
— Почему бы и нет? Надо это обсудить, — невозмутимо отвечал старик.
— Я пришел с этой целью.
— Ступай к Меле и объяснись с ней.
— Перед тем мне нужно переговорить с вами.
— Кое-что я уже знаю от Бернштейнши. А в согласии Мели ты уверен?
— Нет, но я хочу услышать, что скажете вы…
— Так… так…
Грюншпан поцеловал Регину, пожал руку Гросману и, выпроводив их за дверь, сказал:
— Ландау может остаться…
Потом уселся в кресло и, положив ногу на ногу, играл длинной цепочкой от золотых часов.
Мориц покусывал набалдашник трости, поглаживал бородку, поправлял пенсне, не зная, как заговорить о приданом, и в конце концов спросил напрямик:
— Сколько вы дадите за Мелей?
— А вы чем располагаете?
— Я могу завтра же представить вам приходо-расходное сальдо своей конторы и акт сделки, заключенный между мной и Гросгликом. Мне нет нужды обманывать вас. У меня солидное дело и наличный капитал, а не надежды на страховку, которую еще может оспорить следователь, — со значением произнес он. — Итак, что вы скажете?..
— Какой у вас капитал? Назовите цифру, завтра мы проверим.
— Тридцать тысяч наличными! И не подумайте, что я хвастаюсь, — кредит на сумму, по меньшей мере, вдвое большую. К тому же я человек образованный, у меня связи с лодзинскими миллионерами и репутация порядочного, честного дельца. И что особенно важно: я ни разу не обанкротился.
— Наверно, невыгодно было… — бесстрастно заметил Грюншпан.
— Итак, по самым скромным подсчетам я имею плюс-минус двести тысяч. А сколько вы даете за Мелей?
— Она десять лет училась в дорогом пансионе. Ездила за границу. Ее обучали разным языкам. Это обошлось мне очень дорого.
— Ну это ее личный капитал, в оборот его не пустишь. И я не буду иметь с этого и одного процента…
— Как! А воспитание, а манеры не в счет? Да она украсит собой любую гостиную. А на фортепиано как она играет? Меля моя любимица! Она настоящий бриллиант! — с жаром воскликнул Грюншпан.
— Итак, сколько вы намерены потратить на его оправу?..
— Ландау и К0 согласны выделить пятьдесят тысяч, — уклончиво сказал Грюншпан.
— Мало! Меля, конечно, красавица, умница, ангел! Настоящий ангел! Бриллиант! Но пятьдесят тысяч — мало!
— Мало?! Пятьдесят тысяч — большие деньги! Вы мне в благодарность еще руку должны поцеловать. Будь она уродина, хромая или слепая, я дал бы за ней больше.
— Ну совсем здоровой ее не назовешь. Она часто хворает. Но я этому не придаю значения.
— Да вы что! Это Меля-то нездорова? Она — само здоровье. Увидите, каждый год будет рожать вам ребенка. Во всей Лодзи другой такой девушки нет! К вашему сведению, на ней итальянский граф хотел жениться.
— Ну и выходила бы за него. Только вам пришлось бы раскошелиться для зятя на штаны и башмаки.
— А вы что за птица? Тоже мне, солидная фирма: посредническая контора Морица Вельта! Нашли чем гордиться!..
— Не забывайте, я — компаньон Боровецкого.
— Ай-ай, какой богач — десять тысяч вложил в дело, — засмеялся Грюншпан.
— С сегодняшнего дня моя доля составляет двадцать тысяч, а через год фабрика перейдет ко мне. Можете не сомневаться в этом…
— Тогда и поговорим, — с притворным безразличием сказал Грюншпан, хотя предложение Морица его устраивало, так как он считал его многообещающим дельцом.
— Через год вам придется говорить с кем-нибудь другим. Гросглик предлагает мне сто тысяч в придачу к своей Мери.
— На такую, как она, и за двести тысяч нелегко найти охотника.