Когда он умер, Лариса снова испытала два разных чувства — горе и… не радость, но облегчение! Она свободна. Теперь не нужно никому ничего доказывать, а просто жить…
— Коза, открывай глаза, — услышала Лариса голос Баржи.
— В тебе проснулась поэтесса? — лениво спросила Казачиха и повернулась на бок, чтобы уткнуться лбом в стену. Она была прохладной, а ее лоб горячим. Последние сутки у Ларисы не спадала температура, и ее по-прежнему держали в больничке. Подруга пришла ее навестить.
— Как себя чувствуешь?
— Хреново.
— Я тебе гостинец принесла. — И сунула ей под нос красивое красно-желтое яблоко.
— Неужто на обед давали?
— Нет, конечно. У одной зэчки отобрала.
Лариса взяла яблоко, понюхала.
— Почему фрукты сейчас не такие, как раньше? — спросила она.
— ГМО.
— Но нормальные же есть? Где-нибудь в деревнях растут яблоки, которые пахнут яблоками? Пусть дикие. Кислые. Но ароматные.
— Не знаю, подруга. Я тоже давно не была на воле.
— Ты скоро там окажешься. И когда это произойдет, в первом письме напишешь мне, остались ли настоящие фрукты, овощи, ягоды, грибы… О, я бы многое отдала за то, чтобы покушать тушенных в сметане маслят. Да и от серух, зеленух не отказалась бы. Их никто за съедобные грибы не считал, но мама умела приготовить их так, что ум отъешь…
— Тебе пришла телеграмма, — прервала ее Баржа.
— Чего-чего?
— Че слышала.
— На зону можно отправить телеграмму?
— Можно куда угодно, был бы адрес и имя получателя. Правда, я думала, сейчас уже это не актуально. В век интернета…
— Наверное, по нему их сейчас и отправляют.
— Тогда это электронное письмо.
— Не разбираюсь я в этом, — отмахнулась Казачиха. — Впрочем, как и ты. Так что не строй из себя продвинутую. От кого телеграмма и что в ней?
— Смотри сама. — Баржа протянула ей бланк. Почти такой, как раньше. Только более яркий, и герб на нем российский.
Адрес отправителя был фальшивый. Как и его имя. Казачиха поняла это, когда увидела содержание телеграммы. В послании всего три слова: «Люблю. Скучаю. Приседаю».
Не было сомнений в том, что их уже перечитало несколько человек. Как минимум четверо: работница почты, секретарша начальника, она сама и Баржа. Скорее всего, это был неполный список. Но даже если с телеграммой ознакомилась тысяча человек, ни один не понял, что она означает.
Только Казачиха…
Когда-то давным-давно у нее был любимый племянник. Клавин сын Кирюха. Она, бездетная, принимала участие в его воспитании наравне с матерью. Когда у той случались серьезные романы, правда не длившиеся дольше двух-трех месяцев, она о многом забывала, даже о сыне. Не то чтобы бросала его. Просто перепоручала заботу о Кире сестре. И та была этому рада. Она реализовывалась как мать через племянника. Вступив в пору полового созревания, мальчик пополнел. Он очень много ел, а спорт не любил, поэтому стал заплывать жирком. Чтобы Кирилл не превратился в пельменя, его отправили в лагерь для тучных. Провожали его обе сестры. Когда мальчик сел в автобус и тот двинулся, Лариса крикнула: «Приседай побольше! Это самое лучшее упражнение!»
Через несколько дней от Кирюши пришла телеграмма: «Люблю. Скучаю. Приседаю». А спустя еще две он вернулся постройневшим. Не Аполлоном, но вполне подтянутым подростком. И больше не толстел. А телеграмму сестры сохранили на память…
Но она сгорела. Так же, как и Кирюша.
И в этом была вина Казачихи.
Получив телеграмму сейчас, она поняла, что это напоминание. Клавдия не позволяет Ларисе забыть о том, что ее сын погиб из-за нее.
— Если я спрошу, что значит это послание, ты не ответишь? — услышала Казачиха голос подруги.
— Считай, это привет из прошлого.
— Привет — это хорошо.
— В моем случае — не очень. — Лариса резко села. Ее немного повело, но она смогла удержаться и не упасть обратно на койку. — Знаешь, от кого телеграмма?
— От Смирновой Н. В.? — Баржа видела имя и инициалы отправителя.
— Нет, от сестры. Я убила ее сына. Она думает, что я об этом забыла.
— Ты лишила жизни ребенка?
— Подростка. И не намеренно. Я подожгла дом, не зная, что он там. Мы все вместе уехали в город. Собирались ночевать в квартире. Мы с сестрой пошли на премьеру, парень, как мы были уверены, остался дома. Я улизнула с афтер-пати…
— Откуда?
— Это что-то вроде продолжения банкета. Вечеринка, следующая за основной. В общем, я улизнула, чтобы поехать за город, поджечь дом и вернуться. Я обернулась за полтора часа. Никто даже не заметил, что меня нет. В этом прелесть тусовок. Ты можешь обеспечить себе алиби…
— Зачем ты запалила дом?
— Чтоб изгнать из него демонов.
Баржа скептически посмотрела на подругу.
— Это означает — скрыть улики?
— И это тоже. Но демоны важнее. — Казачиха встала. Немного покрутилась, чтобы проверить, как работают руки-ноги-шея. Вроде нормально. — Как думаешь, меня из больнички сегодня выпишут?
— Если постараешься, то до завтра задержишься. — На зоне лазарет считался почти санаторием. Каждая мечтала в нем отлежаться.
— Нет, мне нужно поскорее свалить отсюда.
— Зачем?
— Думаю выбраться на свободу. Мне тут сообщили, что я сильно протупила. Оказывается, если ты женщина, пожизненное заменяется двадцатью пятью годами лишения свободы. А я почти тридцать гнию заживо. Пора обретать свободу.
— Я тебя не узнаю, коза, — проговорила Баржа и выставила ладошку, чтобы Лариса по ней хлопнула. Та так и сделала. — Скажи еще, откинемся вместе.
— Нет, я раньше. Но тебе всегда нужен будет свой человек на воле. И вот он — я.
— На тебя все еще лекарства действуют, да?
— Немного. Но они скорее затормаживают мой мозг. А я собираюсь его разогнать.
— Что на тебя так повлияло? Телеграмма?
— Нет. Визит тех двух полицаев. А точнее, то, что я от них узнала.
— И что же они такого сказали?
— Я осуждена за массовые убийства. Милиция доказала, что я лишила жизни девятерых человек. Но, как мне сказали эти двое, очкарик и носатый, спустя почти тридцать лет у меня появился подражатель. Кто-то убивает людей похожим образом.
Баржа была шокирована. Она тоже лишила жизни двоих, но не преднамеренно. А сейчас перед ней маньячка… А как ее иначе назвать? Серийная убийца. Монстр. У которой еще и подражатель появился!
— Ты собираешься к нему присоединиться? — спросила Баржа, старательно скрыв страх и брезгливость.
— О нет, что ты. Я хочу его остановить.
— А ты сможешь?
— Кто, если не я?
— Менты, например?
— Меня они ловили долгие годы. И этого, нового, уже полтора.
— И что ты будешь делать, чтобы оказаться на свободе?
— Перестану сидеть, смиренно сложив лапки. Я же ничего не предпринимала вообще. А могла бы. Как мне сообщили те же полицейские, нас, баб, больше чем на двадцать пять лет сейчас не сажают.
— Ты уже говорила это. Минуту назад.
— Таблеточки… Об этом я тоже… или нет?
— Даже тех, кто убил девятерых, еще и преднамеренно, отпускают через четверть века?
— Когда мне укол влупили, я не сразу уснула. Слышала, как эти двое, очкарик и носатый, говорили о какой-то маньячке, которая старух молотком мочила. Так на ее счету семнадцать жертв. Получила двадцатку. А я оттрубила уже двадцать девять.
— И еще года два промыкаешься, пока твой вопрос рассматривать будут, — хмыкнула Баржа. — Так что не мечтай выйти раньше меня.
— Я нужна полиции, а ты нет. Сегодня же позвоню майору Багрову, он меня вытащит отсюда.
— Если его за пару дней повысят хотя бы до генерал-майора, — фыркнула Баржа.
— Поспорим?
— На что? — азартно спросила Баржа. Она постоянно заключала пари и обожала покер. Обычно проигрывала, но это ее не останавливало от того, чтобы ввязаться в очередной спор или карточную игру.
— Если я окажусь на воле раньше тебя, пусть и с каким-нибудь следящим браслетом на ноге, ты сострижешь свой крысиный хвостик.
Глаза Баржи расширились. Никто не смел так говорить о ее прическе. От природы у нее были жидкие волосы. С возрастом они еще сильнее поредели, и уже видны были явные залысины. Но сзади волосы росли довольно густо, и она их отращивала, а остальные стригла под машинку. Длинные пряди Баржа забирала в хвост или косу и называла свою прическу самурайской.
— Я же все равно проиграю пари, чем ты рискуешь? — резонно проговорила Казачиха.
— И то верно. Но что получу я, если выиграю?
— А чего бы ты хотела?
— Ты знаешь.
— Секс? Все еще?
— Да брось, — расхохоталась Баржа. — Бревна нужны только во время потопа. Я хочу услышать твою историю. От начала и до конца. — И, погрозив пальцем, добавила: — Правдивую, коза!
— Зарубились.
Вскоре Баржа ушла.
А Лариса снова отвернулась к стене. Закрыв глаза, стала думать о Клавдии.
Интересно, какой она стала? Прошло почти тридцать лет с того момента, как они последний раз виделись. Постарела, конечно. Восьмой десяток как-никак. Но Ларе почему-то казалось, что сестра по-прежнему хороша собой. Почему-то она представлялась ей седой и коротко стриженной. Модно одетой, но не молодящейся. Гоняющей по Москве на ретроавтомобиле.
Как лихо Клава водила когда-то! Машин разбила, конечно, много. Но никого не сшибла и себя не покалечила. Тачки свои не жалела. Только по одной убивалась — кабриолету «ЗИЛ-111» небесно-голубого цвета. Лариса помнила, как сестра катала ее на нем. Все шеи сворачивали, глядя на двух красоток в открытой машине. А Клава еще на голову длинный шарф повязывала, чтобы концы развевались, надевала темные очки-капли, губы красила алым и походила на кинодиву. Лариса глаз от нее оторвать не могла…
Пожалуй, она влюбилась в Клавдию именно в тот «кабриолетный» период.
Тогда Клава уже отошла после смерти мужа. Снова расцвела, стала интересоваться мужчинами. Сняла черное, в котором ходила не сорок дней, а полгода. Мрачные цвета категорически ей не шли. Делали старше и худее. Последнее, на взгляд Лары, было совершенно лишним. Фигура Клавы была прекрасна и не нуждалась в коррекции. Ее тело так и напрашивалось на то, чтобы его обернули в крепдешин цвета пудры, струящийся бежевый шелк, в белоснежное кружево…