Гриша снял лыжи, прислонил их к одному из столбов и пошел к дому, а точнее, к тому, что от него осталось.
— Ты кто такой? — услышал он хриплый мужской голос.
— А ты? — ответил вопросом на вопрос Гриша. Хотя уже решил, что это сторож.
— Живу я тут. И соседи мне не нужны.
Тут же перед ним вырос мужичок. Гриша тут же окрестил его про себя Хоббитом. Рост в нем был от силы сто шестьдесят сантиметров. Ступни огромные из-за валенок сорок пятого размера. Уши из-под шапки торчат. А лицо доброе.
— Я посмотрю и уйду, — сказал ему Гриша.
— На что тут смотреть? Не царские палаты, даже не помещичья усадьба, обычная дача дохлого коммуняки… — В грязной руке бомжа была зажата эмалированная кружка. От нее шел пар.
— Угостишь чаем?
— Бухнуть дашь?
— Нет с собой. Могу сотку подкинуть.
— Мало.
— Больше нет.
— Ладно, пошли.
Он повел Гришу к дому. Но они в него не вошли. Обогнули и оказались у ямы или тоннеля глубиной метров пять.
— Лезь.
— Это был канализационный люк?
— Нет. Подпол под пристройкой. Она дотла сгорела, а он только немного обвалился.
— Давай ты первый.
— Не доверяешь? Это правильно.
Хоббит нырнул в дыру. Когда Гриша присмотрелся, увидел лестницу, сколоченную кое-как из разномастных досок.
— Давно ты тут обитаешь? — спросил он у бомжа, когда спустился в яму вслед за ним.
— Несколько лет. Пять, семь, я точно не помню.
— Долго.
— Да уж, — хохотнул он, обнажив пару крепких клыков и несколько гнилушек. — Никто, кроме меня, не смог тут задержаться дольше чем на несколько ночей.
— Почему?
— А ты что, не знаешь, чей это дом?
— Нет.
— Ну да, ты молодой, да и не местный. Где тебе знать, чем знамениты эти развалины?
— Расскажешь?
— Сотню гони.
Гриша достал из кармана купюру. У него была еще одна такая же, но он рассчитывал расплатиться ею в автобусе.
— С тебя чай, — напомнил он.
— Ща.
Хоббит разворошил угли в допотопной печке-буржуйке. Сразу стало теплее и уютнее. Гриша даже подумал о том, что не так уж плохо устроился его новый знакомый. Натаскал старых одеял, на пол матрас кинул, тоже видавший виды и, судя по запаху, не раз обмоченный, но, вполне возможно, это сделал сам обитатель «апартаментов».
— Тут была дача члена президиума ЦК КПСС Петровского, — сообщил Хоббит. — Нет, дали ему ее, когда этот член еще не вырос до солидных размеров. Был писюном. Поэтому она на отшибе. Но когда он в силу вошел, не захотел ничего менять. Ему тут нравилось. Тихо, уединенно даже сейчас, а уж в те годы… Считай, как в сторожке жили! И дом обжит. Тут дочка его постоянно обитала. Клавка. Я ее помню. Родом я из соседней деревни, а мать моя коров держала, курей и продавала молоко да яйца местным обитателям. Я у нее на подхвате был. Конечно, мы не с самими членами общались, с прислугой. У всех коммуняк были и уборщицы, и кухарки, и няньки. Тут всем заправляла Римма Петровна. Домоправительница. А по совместительству любовница Петровского. Тетка так себе, ничем не примечательная внешне, но душевная. Вот есть такие бабы, в которых доброты столько, что за ней остального не замечаешь. Мне не доставались такие, но я знаю, они есть. У меня жена-курва, дочка в нее пошла. Вытурили меня из собственного дома. Продали его буржуям, себе по хате купили в Москве, а я вот тут…
— Давай об этом позже? О Петровских послушать хочется. И чаю.
— Да подожди ты. Вода греется, не видишь? — Бомж ткнул пальцем в чайник, который водрузил на печку. — В общем, Клавдия тут большую часть времени жила. И дочка Риммы.
— Она была замужем?
— Да, за водителем Петровского Андрюхой Казаковым. Тезкой Петровского. Дочку Ларкой звали. Фамилию она носила Казакова. Но ходили упорные слухи, что родила Райка ее от хозяина. Потому что муж ее был всем в округе известен как любитель мальчиков. Ко мне лично в трусы залезть пытался, да я в деревенских драках закаленный, сразу ему кулаком в глаз зафигачил. Вскоре он пропал. Развелся, уволился, мы больше о нем и не слышали. Клавка с Лариской меня старше были. Я на время потерял их из виду. У меня ПТУ, армия, потом универ.
— Ты учился в университете? — поразился Гриша.
— Три курса. И мог бы окончить, если б не курва, с которой встречался. Залетела, заставила жениться, а потом понеслось — мало денег, ты не можешь обеспечить… Вкалывал как мог, да ей все мало было. Ввязался в криминал, сел через несколько лет… А когда вышел — дом продан, я бомж. — Чайник закипел, Хоббит снял его с «буржуйки». — Тебе что заварить? — спросил он.
— А есть выбор?
— Да. Могу шиповник, смородиновые листья, багульник. Или обычную «Принцессу Нури».
— А можно «Нури» с листьями?
— Ты не в ресторане!
— Тогда обычный чай.
— Если накинешь, сделаю все в лучшем виде. Даже варенья дам. Я тут отрыл под завалами банку. Крышка поржавела, но чего с засахаренной малиной будет?
— Нет у меня денег, сказал же.
— Жмот ты. — Мужик насыпал в кружку заварки. Залил ее кипятком. — А дом этот сгорел знаешь почему?
— Откуда?
— Подпалили его.
— Кто? И зачем?
— Один деревенский, наш, из Макеевки, за это отсидел. Но не он пожар устроил. А кто — неведомо. Но зачем, все в округе знают… — Старик замолк и принялся сверлить Гришу многозначительным взглядом.
— Я молодой и не отсюда, — напомнил ему тот. — С деревенскими легендами прошлого века незнаком.
— Тут захоронены тела пострадавших от рук серийного убийцы мужчин и женщин! Это проклятое место. Такие предают огню!
— В этих краях орудовал маньяк?
— О да.
— И кто это был?
— Дочка большого члена Петровского.
— Клавдия?
— Сначала думали, что да. Она как мужа похоронила, так с цепи сорвалась. Не сразу — траур выдержала, но через несколько месяцев пустилась во все тяжкие. Мужиков, как трусы, меняла. Обычно из Москвы их привозила, но и на местных обращала внимание. Это сейчас тут элита на закрытых пляжах тусует, а когда-то на одни и те же берега приезжали. И они, и мы. Они на своих «Чайках» и «Линкольнах», мы на великах, «ижах» и «Москвичах». Клавдия фигуру имела сногсшибательную. Не по современным меркам. Сейчас или селедки, или кентавры в моде. А у нее тело было крепкое, ладное, налитое. С изгибами, но без перегибов. И купальники она носила интересные. Мужики слюни на нее пускали, но подкатить боялись. Как-никак дочка большого члена. Но она сама не стеснялась проявлять симпатию. Выбирала высоких, мускулистых. Ей нравились брюнеты. Особенно со светлыми глазами. Или наоборот — кареглазые блондины. Клавдия обожала контрасты. Поэтому я, даже если бы в тот момент был на том же берегу, не имел бы ни одного шанса. Я маленький, худощавый шатен с глазами болотного цвета. А вот мой двоюродный брат как раз был в ее вкусе. Под метр девяносто, темно-русые волосы, голубые глаза. Кубики, бицепсы и трицепсы. И хвастался мне, дембелю, рассказывая о том, что имел Клавдию. Но, сдается мне, ничего между ними не было. Да, она его сняла, покатала на своей крутой машине, а когда до дела дошло, брательник себя не проявил.
— В каком смысле?
— Том самом. О нем говорили, что в рост пошел, а не в корень. — И глазами указал на пах. — А ты? Тоже высокий, красивый… Как у тебя с этим делом?
— Давай не будем отвлекаться?
— Без вести пропало пять мужиков и две бабы. Все наши. Не из моей Матвеевки, а из округи. И это за четыре года. Трупов не находили, но уголовные дела велись. Два расследования привели к Клавдии. Один из пропавших был ее любовником на протяжении всего лета — они не скрывались. Он лошадьми занимался. Конезавод тут был. Он при нем. Тощий, кривоногий, но когда на коне — настоящий гусар. Или Д’Артаньян. Потому что Клава, когда каталась вместе с ним, напоминала Миледи. Его вскоре нашли задушенным. Кнутом, он рядом с телом валялся. Та, что считала себя его невестой, тоже куда-то испарилась, но с концами. Но так как Клавдия была дочкой самого Петровского, ее особо не трясли.
— Так это она убивала или нет?
— Не торопись, пей чай. — Бомж подал Грише кружку. А для себя из грязного тюка достал то, что в народе называют фуфыриком: бутылочку со спиртосодержащей жидкостью, купленную в аптеке. — Пару лет было тихо. А потом начали трупы находить. То один, то второй, то третий. Вблизи трассы. Поэтому менты посчитали, что это дорожная мафия шалит. Она и тогда была, в советские времена. Но однажды на пост ГАИ прибежала «плечевая» и заявила, что ее пыталась убить женщина.
— «Плечевая»? Что это значит?
— Шалава, что на трассе стоит. Шлюха, обслуживающая водителей. — Хоббит был удивлен, что Гриша этого не знает. — И на нее якобы напала красивая и хорошо одетая дама. Ей, естественно, не поверили. Но до нашей Матвеевки дошел слух. Судачили… И тут заговорил тот, от которого мы не слышали ничего лет десять. Дядька Качан. Он чудной был и очень суровый. В задницу солью палил всем, кто смел в его сад забираться. Ни с кем он не общался после того, как его жена и дочка погибли в авиакатастрофе. Качан на все свои отпускные им билеты купил, на себя не хватило, отправил в Сочи девочек своих, но… Самолет не разбился. Он при посадке пострадал, когда шасси отвалилось. Многие поранились. Но погибли трое — стюардесса, сидящая у запасного выхода, и два пассажира…
— Понимаю, что тебе одиноко и охота поговорить, но ты не мог опустить эти подробности?
— А ты что, торопишься куда? — недовольно проворчал бомж.
— Да, хотелось бы успеть на последний автобус.
— Издалека, что ли?
— Из Звенигорода.
Мужик присвистнул:
— Занесло тебя… Ладно, буду краток. Качан когда-то по молодости крутил с Клавой. Еще до женитьбы. И якобы очень он ей нравился. Да и она ему. Но он понимал, что ничего серьезного не получится, кто она и кто он, и переметнулся на Лариску. Она ему с первых дней глазки строила, но Качан до поры делал вид, что этого не замечает. Встречались тайно. На этом Лариска настаивала. Якобы ей было стыдно за то, что она у Клавдии кавалера увела. Как-то в лесу они кувыркались. Лара сверху была и вдруг как кинется Качана душить. А глаза бешеные! Но он здоровенным парнем был, шея как у быка, стряхнул ее. Девка тут же в себя пришла. Стала что-то лепетать о том, что читала об удушении как о приеме, усиливающем удовольствие. И Качан вроде поверил, но бросил Ларку. Потом женился и думать о сестрах забыл…