е она чувствовала себя счастливой. Но раз так, разве в этой квартире, когда она бывала там с Левой, она не чувствовала себя счастливой? Да она была так счастлива, когда разговаривала с ним, когда имела возможность побывать в его кабинете, когда он, к примеру, выдавал ей очередную книгу из своей библиотеки детективов. Да, Лева любил детективы. Может, и сейчас войти туда и прямиком направиться к нему в кабинет, взять книгу? И не думать о том, что где-то в квартире был уже не он, а его тело…
А что, если Катька там и крепко спит? Ничего страшного! Если она проснется и увидит Марину, та скажет ей, что просто волновалась, что дверь долго не открывают.
Но что-то подсказывало ей, что Катьки там нет. Никого нет.
И все же входить туда вечером она не решилась. Отложила это мероприятие на утро, когда будет светло и не так страшно.
Вечером Марина снова вышла из дома, навестила двух подруг, которые ей искренне обрадовались. Обе отметили ее загар и свежесть. О прошлом не спрашивали, поинтересовались только из вежливости, а может, и от любопытства, зачем она вообще приехала и откуда (из Крыма!), а когда узнали причину, посочувствовали, что квартира так долго не продается. Про Катьку, сказали, ничего не знают. Но подозревают, что мужа отравила именно она, и это странно, что ее до сих пор не арестовали. Спросили, не думает ли Марина вернуться на работу, она ответила: нет, мы с сестрой собираемся открыть кафе на берегу моря.
Встречи были короткими – обе подружки семейные, у каждой какие-то свои дела. Зато время быстро пролетело. Ужинать Марина решила дома, зашла в супермаркет, купила масло, яйца, хлеб, печенье. Квартира уже не казалась ей такой садняще-грустной и душной. Звуки работающего телевизора действовали умиротворяюще. Главное было не думать о намеченном на утро визите в соседнюю квартиру.
Утром Марина, даже не умывшись, в пижаме, пошла к Фроловым. Захотелось уже поскорее закрыть этот вопрос.
Просто взяла связку, которая висела в ключнице – маленьком красном стилизованном английском домике, – вышла в коридорчик, вставила ключ в замок, легко открыла его и резким движением, как это делают опера в детективных сериалах (разве что при себе у нее не было пистолета), распахнула ее. Смрад. Удушающий горьковатый теплый смрад. Вот что ударило в нос. И это не было похоже на тот запах, который уже начал клубиться (тогда!) над мертвым телом Левы. Нет. Марина откуда-то знала, что это не трупный запах. Так пахло на даче одного приятеля Марины, еще в юности, когда они с компанией ввалились туда где-то в середине лета, вошли и увидели груду протухших и прокисших продуктов на неубранном после предыдущей вечеринки столе. Окна дачи были закрыты, поэтому мух не было. И вот тогда так же, как и она вчера, все бросились распахивать окна, впуская свежий лесной воздух. Но даже после того, как все было убрано и вымыто, запах еще какое-то время сохранялся.
Так было и здесь, в этой некогда шикарной, забитой красивыми вещами и мебелью квартире Фроловых. Кухня – как помойное ведро. Судя по останкам (даже не остаткам) пищи, соседка давно уже изменила своему вкусу и привычкам, и вместо приличной еды Марина увидела недоеденные рыбные консервы, мумии маринованных огурчиков, ставшую голубой и зеленой от плесени вареную колбасу, окаменевшие ломти батона. Ну и, конечно, переполненные пепельницы. Окурки вообще были везде: в пустых консервных жестянках, металлических баночных крышках, грязных блюдцах… Вот откуда еще этот горький мерзкий запах!
Судя по обнаруженным в разных местах мужским вещам и обуви, Катька проживала здесь не одна, с мужчиной. И тот был, судя по рваным (по моде) и огромным джинсам, молодым, высоким и крепким. В ванной комнате, сейчас мутновато-пыльной, с грудой грязного белья, сваленного прямо на пол, Марина увидела на полочке почти пустые флаконы из-под мужской туалетной воды, недешевой. А вот женский парфюм, тоже дорогие итальянские, английские и французские флакончики, был почти не использован, что говорило о том, что Катьке было не до этого. Она, вероятно, перестала в какой-то момент следить за собой. Пила, собака!
Толстым слоем пыли была покрыта мебель в квартире, особенно поражал туалетный столик – мертвый в своей неприкосновенности, словно про него давно забыли за ненадобностью. На пыльном овальном зеркале можно было рисовать пальцем.
Хозяйка не появлялась здесь очень давно.
Марина вышла на несколько минут, позвонила в квартиру, расположенную напротив их блока, где проживала одинокая женщина с собачкой. Тихая и очень вежливая.
– Нина Семеновна! – Марина искренне обрадовалась, увидев соседку, словно на время вернулась в свое безмятежное прошлое. – Здравствуйте!
– Мариночка! – улыбнулась соседка, показывая безукоризненные голубоватые искусственные зубки. – Хорошо выглядите! Как ваше здоровье?
– Да все хорошо. Живу в Коктебеле, у сестры. Квартиру вот продаю.
– Да, я слышала.
– Скажите, Нина Семеновна, Катя дома? Звоню ей, звоню, никто не отвечает. На работу, что ли, устроилась? – Она с трудом улыбнулась.
– Катя? На работу? Да что вы?! Она как пиццерию своему приятелю продала, так и совсем спилась. Парень-то ее бросил. Она так пила, что не могла даже дверь открыть, лежала вот здесь, перед вашей дверью. Когда женщина пьет – это ужасное зрелище, скажу я вам. Так все раскрыто, ужасно… Я ее пару раз расталкивала, помогала доползти до ее квартиры.
– А сейчас она где? В больнице? В психушке?
– Вот чего не знаю, того не знаю. Да и кто бы ее определил туда? Думаю, у нее и денег-то уже не было. И друзей. Была бы нормальная, адекватная, рядом кто-нибудь оставался бы. А так… После смерти Левушки она совсем потерялась. Знаете, она ведь разговаривала с ним, я сама слышала… И ругала его, и прощения просила… Думаю, у нее была белая горячка. Но что я могла сделать? Однажды я позвонила в «Скорую помощь», подумала, может, заберут ее, подлечат. И приехали, перенесли домой, капельницу сделали да и уехали. И все.
– Когда вы видели ее последний раз?
– Ранней весной, в марте, кажется. Да, накануне Восьмого марта. Вечером седьмого услышала, как она ругается с кем-то, вероятно со своим приятелем. Подумала еще тогда, вот был бы жив Левушка, он бы с вечера цветы купил, подарок, он всегда так делал. Чтобы утром преподнести жене. А после его смерти все в ее жизни пошло кувырком.
– Так где же она может быть?
– Об этом надо спросить ее друга.
– Но как его зовут? Фамилию не знаете? И где его можно найти?
– Его зовут Андреем. А найти его можно в пиццерии, где же еще?
– Спасибо вам!
– Подождите, Мариночка. Одна моя приятельница ищет для своего сына жилье. Если вы не против, я скажу ей, чтобы пришла сегодня вечером посмотреть вашу квартиру?
– Конечно! В шесть часов. Нормально?
– Договорились.
Она снова вернулась в квартиру Фроловых. Подумала, что ничего-то она не видит и не понимает, что могло бы подсказать, где хозяйка, в отличие от опытного следователя, которому каждая деталь могла бы что-то рассказать. Надо бы позвонить Петрову. Сказать, что у нее есть ключи от квартиры и он мог бы в случае необходимости осмотреть ее, обыскать, пусть и неофициально. Передала бы разговор с Ниной Семеновной. Ну и написала бы заявление о пропаже человека, раз этого еще никто не сделал.
Марина вернулась домой, приняла душ, переоделась, сварила себе кофе и, расположившись за столом возле распахнутого окна, собралась и позвонила следователю.
24. 17 мая 2022 г
Ольга Курасова приехала на своей старенькой «Ладе» к дому бабки Клюевой рано утром. Еще у калитки, осмотревшись, убедилась в том, что рядом никого нет. Это была самая окраина Калины. И дом этот от других отделяло поле люцерны. Желтая газовая труба там до поля доходила и обрывалась. Получается, что потребуются деньги. И немало, чтобы провести эту трубу к клюевскому дому. Хотя, с другой стороны, вроде бы вышел закон о бесплатном подключении газа. Надо бы это все проверить, собрать информацию. Но относительно этого вопроса Ольга не особенно-то и печалилась – она надеялась, что и на этот раз Эмма поможет ей. Если и не даст деньги безвозмездно, не подарит, то уж одолжит точно. Она такая, эта Эмма.
Сколько раз Ольга спрашивала себя: а как бы она сама распорядилась тем богатством, каким располагает Эмма? Была бы такой же щедрой или же тратила бы денежки только на себя, на своих близких? Но у Ольги дети, семья. Конечно, она сделала бы все возможное, чтобы ее дети ни в чем не нуждались. С другой стороны, Эмма же вдова. И деньги ей остались от мужа. Но такой ценой разбогатеть Ольга уж точно не хотела. Может, у нее и не самый лучший муж на свете и у него куча недостатков, он и ленивый, и выпить не дурак, но Ольгу любит, детей в зубах носит. Нет-нет, пусть лучше она будет печь пироги и жить на заработанное, чем станет богатой вдовой, как Эмма. Они не раз с девчонками из клуба (как они, взрослые женщины, сами себя называли) говорили про Эмму. Говорили о зависти, требовали друг у друга признаться, что завидуют ей, и поначалу вроде бы все и понимали, что богатство – это благо, что с помощью денег можно решить многие проблемы, но потом как-то поникали, когда в разговоре доходили до сути – Эмма бездетная вдова и глубоко несчастная женщина. И единственное, что доставляет ей радость, – это оказывать реальную помощь людям. Никто не знал, какие чувства охватывают ее, когда она после наполненного делами дня возвращается к себе домой и остается наедине со своим одиночеством и болью. Говорят, она очень любила своего мужа, боготворила его. И когда он умер, очень тяжело переживала его смерть. Заперлась в доме и чуть не умерла сама от горя. Но потом, это рассказывала уже Фаина, стала выходить из этой своей «душевной комы» и сначала через силу, следуя уговорам подруги, начала мастерить кукол. Они вместе ездили в областной город за материалом, смотрели мастер-классы известных кукольниц, потом Эмма сама к кому-то из мастериц ездила, кажется, в Москву, короче, увлеклась вдова куклами и вынырнула окончательно из депрессии. Так что спасибо Фаине.