— Катаракта. Уже давно пора резать. А никак не соглашаются из-за гипертонии… Да вы сядьте.
Он нащупал сиденье, опустился на стул и вздохнул. Ну, какие еще болячки станет показывать ему старуха? Ему было стыдно и неловко, и он проклинал себя, что связался с ней, надо было прямо идти к родителям.
Но тут старухе самой в диковинку показалось, что она так смело и вроде бы запросто ведет себя с «человеком из милиции».
Она замешкалась в отдалении от него у столика и ни с того ни с сего щелкнула выключателем приемника.
— Ну? Чего ж ты молчишь? — спрашивала она у приемника, привалясь впалой грудью к его полированной коробке и лукаво поглядывая на Баныкина.
Она улыбалась, и удлиненный нижний зуб, неправильно прикусывающий верхний ряд, придавал ее лицу страшно хитрое выражение.
Баныкин строго спросил:
— Вы можете дать характеристику родителям Алексея Колпакова и его окружению?
— Характеристику? — Старуха важно задумалась. — Вот мать у него, например, красавица. Только поглядеть. А до чего же как соседка приятная. Прошлый год я перец не готовила н… зиму, не мариновала. Врач запретил мне его есть. Из-за катара дыхательных путей. Слышите, как дает себя знать? Кх-кх! — покашляла старуха. — Так соседка, бывало, навестит и перчика мне принесет.
Испуг ее окончательно прошел, и теперь старуха сновала по комнате и маялась, заглядывая в окно, — ей хотелось, чтоб хоть кто-нибудь из соседей увидел, что в старухе Кечеджи нуждается должностное лицо.
— Вы придерживайтесь относительно родителей Алексея Колпакова, попросил Баныкин.
— Пожалуйста, — охотно согласилась старуха. — Ну, мать иногда на него обижается. Даже заплачет другой раз. Каждому, как ни говорите, хочется, чтобы свое дитя в люди вышло… Ай, вот и она как раз идет!
Баныкин поглядел поверх головы старухи в окно, поспешно простился и вышел.
По двору шла женщина в белом платье, с большой продовольственной сумкой в руках. Баныкин подождал, пока она скрылась за дверью, и тогда постучал. Ему тут же открыли. Он сказал бодро:
— Здравствуйте. Я из комсомольской бригады содействия милиции.
— Очень приятно, — сказала Лешкина мать, попятившись в замешательстве.
Он прошел за нею в комнату.
— Я по поводу того, что случилось ночью. По поводу Алексея Колпакова.
Она возбужденно посмотрела на Баныкина и перевела взгляд на Матюшу, сидевшего с газетой тут же за столом.
— Вы присядьте, — сказал Матюша.
Баныкин охотно обернулся к'нему. С мужчиной говорить все же легче. Он сел, положив на стол перед собой соломенную шляпу. Матюша поднялся, снял со спинки стула пиджак и надел его. Он опустился на прежнее место напротив Баныкина и напряженно посмотрел на него. Баныкин почувствовал: он в курсе ночного происшествия.
— Этой ночью, находясь на посту, — г- старательно сказал Баныкин, — в конце Торговой улицы, внизу… Мной лично был задержан ваш сын.
— Его отец погиб в Берлине, — осторожно вставила мать.
Баныкин, тушуясь, закивал.
— Никогда б не подумал, что он во что-то замешан.
— В том-то и дело, — тяжело заговорил Матюша. — В том-то и дело, что он замешан. В остальном разберутся без нас.
— Тут какая-то грязная история, — избегая смотреть на мать, сказал Баныкин. — Я хотел размотать ее с вашей помощью.
— Грязь, грязь, — с нервным упорством подхватила мать, тиская руки, ужасная грязь. Это все из-за этой девчонки. Это она его подстрекает!
Баныкин изумился. Он откинулся на спинку стула.
— Неужели из-за девчонки?
— Да, да! Я сама ее видела ночью. Она пряталась тут во дворе.
— Какое это имеет значение? — остановил ее Матюша.
Мать испуганно посмотрела на него.
— Мы еще до вас решили: надо сообщить в милицию. Ведь правда, Матюша, мы так решили? — захлебываясь словами, растерянно твердила она. — Надо просить, чтобы его поскорей в армию взяли, не дожидаясь срока. Его нужно поскорей забрать от нее.
— Сообщить в милицию недолго.
— Я могу сказать одно. Он был обеспечен всем необходимым.
Больше того, он получал деньги и на сигареты и на кино. Мы сознательно шли на это, чтобы отсутствие денег не толкнуло его на что-нибудь такое, глухо, с усилием говорил Матюша.
Он поставил на стол локти и подпер ладонями голову. — Хотя, возможно, что не на все ее прихоти хватало. За это не поручусь.
— Прошлый год, когда на шаланде плавали, — сказал Баныкин растерянно, такой был старательный парнишка…
— Шаланда ничего серьезного не могла ему дать. Блажь одна. Распущенность, и ничего больше, — веско сказал Матюша.
— Ну, как сказать. Там у нас был случай… Так он здорово проявил себя.
Когда шел сюда, Баныкин собирался сделать строгое внушение родителям, чтоб знали, какая ответственность возлагается на них, — ведь в случае чего им придется брать сына на поруки.
Но разговор велся совсем не так, как надо. Стараясь держаться официально, он сказал:
— Допустим, вскроется тут уголовное преступление. Тогда что?
Мать, переводившая с Матюши на него воспаленные глаза, всхлипнула.
— Матвей Петоович вырастил его, он ничего для него не жалел. Боже мой! Учись только, пожалуйста. Получи законченное образование А он что сделал? Теперь ведь узнают на фабрике у Матвея Петровича… Ведь это железо по весу сдают.
— Если вскроется, что этот железный хлам, — сказал Баныкин, — который он куда-то волок… Его ведь тогда привлекут.
Матюша сложил газету, сурово провел ладонью по линии сгиба.
— Это будет для него хорошая встряска.
Под окном на улице кто-то громко вздохнул и пошел прочь, тихо шаркая подошвами.
— Матвей Петрович был для него всегда лучшим примером во всем. Это общее мнение всех, — еле слышно сказала мать.
Она сидела на стуле с окаменевшим лицом, теребя пряжку на своем поясе. — Может быть, его простят. Как вы думаете? Ведь он еще пока несовершеннолетний. К нему должны снисхождение иметь…
Матюша опять подпер ладонями голову, сурово, несчастно уставился в стол.
У ворот поджидала старуха Кечеджи. Она стояла сгорбившись, по-детски наивно прикусив палец во рту.
— Товарищ начальник!
— Ну, я товарищ начальник.
— Как же так! Родное дитя!
Баныкин смутился, поняв, что это она подслушивала под окном их разговор. Она взялась крючковатыми пальцами за лацкан его пиджака, не отпускала и уговаривала:
— Раз он молодой, не потерянный еще, из него человека можно сделать.
Лешка прошел мимо тира, у дверей которого стояла Жужелка. Она всплеснула руками, точно какая-нибудь особа из прошлого века.
— Ой! Где ж ты пропадал?
Она что-то еще крикнула ему вдогонку, но он не обернулся.
Жужелка шла за ним. Он это ясно чувствовал. Завернул за угол и остановился. Ну конечно, она подоспела тут же.
— Что ты натворил? Ты скажи! Слышишь? Ну скажи Она била сама не своя, уж больно серьезная — взрослая какая-то.
— Чего ты ходишь за мной?
— Как ты мог! Нет, ты скажи, как ты мог! Это совершенно не похоже на тебя. Я бы ни за что не поверила. Ни за что!
И все молчком. Если б я только знала.
— Интересно! Что б ты сделала?
— Я б никогда не допустила! Никогда!
— Не ори!
— Я теперь все узнала, что это такое было ночью.
— Колоссально! Что же ты узнала?
— Ты куда-то хотел отвезти это железо… и что-то, кажется, уже отвез.
— Ну и что?
— А это нельзя. Это же на завод идет. Ты что, забыл, как мы лом собирали? Ты все забыл!
— Перестань сейчас же дрожать!
— Я не дрожу. Если б я была мальчишкой, я бы тебя избила. Имей в виду-тебя Виктор Лабоданов ждет.
— А где ты его видела? Он что, приходил?
— Да! Приходил! Ты ему расскажи. Все расскажи, слышишь? Пусть он поговорит с тобой как следует.
Он пошел дальше. Жужелка опять потянулась за ним.
— А откуда ты узнала? Ну, насчет всего этого?
— Старуха Кечеджи говорила, она ужасно нервничает.
А мама сказала…
— Ну? Договаривай. Что там сказала мама?
— Нет, нет! Давай сейчас о чем-нибудь другом поговорим.
— Ты что за мной тащишься? Отстань или скажи наконец, что твоя мать сказала. Что еще за тайны мадридского двора?
Он остановился. Солнце пекло. Оно совершенно разморило людей, толпившихся с краю тротуара в ожидании трамвая.
— Она сказала, что ты теперь погибнешь.
— Опять орешь! Обязательно надо оповещать всю улицу.
О господи, она, кажется, собралась реветь.
— Это уж слишком. Я пока еще не покойник.
— Как я могла допустить такое!
— При чем ты тут? Вот еще глупости.
Кто-то там над ними пускал мыльные пузыри, и один из них, переливающийся всеми цветами, опустился на голову Жужелки и тут же лопнул. Она, конечно, не почувствовала. У нее было несчастное лицо.
— Помнишь, какой ты пришел с шаланды?
Он пожал плечами.
— Да знаешь, какой ты был — ты был красивый.
Он фыркнул, сильно покраснев. Он был очень польщен всетаки.
— Я думала, ты ищешь такое дело, чтоб тебя захватило.
И что ж поделать, если не сразу можешь найти. Главное, чтоб нашел. Потом ты придумал эту «грязнуху».
— Врал я тебе, что ли, про «грязнуху»? Врал, по-твоему?
Да завтра как раз окончательный ответ должны дать.
— Не перебивай меня! А я тебе верила. Я тебе потакала, понимаешь! Я тебя раз-вра-щала!
— Кончай психовать сейчас же.
Он полез в карман, но не в тот, где лежали деньги, он уже давно переложил сигареты в другой карман. Достал пачку. Последняя сигарета. Зажал сигарету губами. Бросил скомканную пачку. Закурил.
— Завтра схожу за ответом насчет «грязнухи». А это все ерунда. Притащу все их обрезки обратно, и все. Никто не подкопается.
Он врал с воодушевлением.
— Правда? С тобой ничего не будет?
— Ну, а ты как думала? Я уж не такой простачок.
Он сел на выщербленные ступеньки у дома, где они стояли.
Оказывается, тут диетическая столовая. Жужелка тоже села на ступеньки.
— Ты даешь честное слово, что никогда ничего такого больше не будет?