— Хочешь?
— Тебе идти надо. Что ты придумываешь?
— Нет, ты скажи, хочешь?
Она засмеялась и заправила в юбку выбившуюся кофточку.
— Иди же. А то еще на твое место кого-нибудь возьмут.
Он положил возле нее на скамейке пиджак, сверток и кулек.
У двери бюро пропусков оглянулся. Жужелка сидела, уткнувшись в учебник.
Он взлетел на второй этаж, сунулся в окошко за пропуском — он страшно торопился.
— Обеденный перерыв, — сказали ему.
Он скатился обрадованно вниз, распахнул дверь. Сколько минут он бессмысленно потерял!
— Обеденный перерыв сейчас, — сообщил он Жужелке.
— Да? Ну ладно. Обождем. — Краешком глаз она взглянула на него, не отрываясь от учебника.
Ветер поднимал пыль, кружил, прибивал к каменной ограде завода окурки, шелуху семечек, мелкую гарь отходов.
Лешка откинулся на спинку скамьи. Возле молоденьких посадок еще слабой акации сидели на узлах или прямо с краю тротуара, упираясь ногами в булыжник мостовой, расторговавшиеся на базаре женщины. Они ждали попутную машину и терпеливо сидели рядком в своих теплых цветных кофтах, окруженные покупками. Блестела на солнце цинковая детская ванночка.
А дальше, за ними, где булыжник круто скатывался вниз, поблескивала вода Кальмиуса и взлетал над рекой мост.
Неподалеку продавали мороженое. Лешка сорвался с места, прошелся взад-вперед возле мороженщика и вернулся ни с чем.
Сколько раз мечтал накупить Жужелке вволю всех сортов мороженого, но на эти деньги не стал.
— А когда ж мы теперь к морю пойдем? — спросила вдруг Жужелка.
— После. Или, если хочешь, — сейчас. Можно прямо сейчас пойти.
— Лучше сначала дождемся ответа. Тогда пойдем.
Ветер затеребил ее юбку, и Жужелка обеими руками ухватилась за подол, натягивая юбку на колени. Она задумчиво уставилась вдаль на поднимавшийся вверх город.
Лешка протянул ей сырник. Она взяла и стала есть. Сырники оказались как нельзя кстати, оторваться от них было невозможно. Они с аппетитом уплетали их, пока не опорожнили весь кулек. Мировая бабка, эта старуха Кечеджи.
Самосвал, груженный железным ломом, требовательно сигналил у заводских ворот. Лешка не спускал глаз с него, пока он не скрылся за воротами. Может, это с кроватной фабрики привезли.
— До чего же тянется этот обеденный перерыв, — сказала Жужелка.
— Теперь уже недолго осталось.
Он смотрел сбоку на ее круглый подбородок, подхваченный снизу платочком, на крепкие губы. Перевел дух, сказал сурово:
— Больше ты не будешь спать во дворе. — В голове мелькнуло: может, во дворе ей спать все же лучше, потому что у матери ведь ночует шофер, но он повторил:-Это не дело-одной.
Позови Полинку, пусть и она с тобой.
Но она только отмахнулась:
— Опять ты распоряжаешься.
Она вдруг заметила Лешкин пиджак и сверток.
— Зачем ты это взял?
— А почему бы нет? Дождь, например, посыпет.
— Нет, зачем ты это взял? Нет, нет! Ты что-то скрываешь.
А вчера сказал, что ничего не будет. Ты что, соврал? Соврал? Ты скажи.
Он развалился на скамейке, вытянув ноги.
— Вот еще. Что за истерика? Что мне может угрожать? Что я, чижик какой-нибудь, что ли. Поплаваю на «грязнухе», мне стаж отстучит. Для того и иду. А ты думала, для чего? Может, в техникум подамся вечерний. В какой-нибудь дохленький, где полегче. — Он чувствовал: она напряженно слушает. А его так и несло: на вот, получай. Ведь ей такие нравятся. — Что важно?
Чтоб работа не пыльная. Лишь бы зашибать прилично.
Он сел, выпрямившись, притянул к себе пиджак, сверток.
Курил короткими затяжками и все говорил, говорил. Жужелка смотрела на него во все глаза. Он держал сигарету, как Лабоданов, двумя пальцами, большим и указательным.
— Ты все врешь! Врешь! — вне себя закричала она.
Назад он не вернулся и не знал, долго ли Жужелка прождала его.
Он не мог вернуться к ней. Во-первых, отказ в отделе кадров.
Признаться? Она станет ужасаться, жалеть его. Продолжать кривляться? Тоже противно. Во-вторых, он сказал ей, чтоб она теперь без него ни на шаг, а у самого осталось каких-нибудь два с половиной часа.
В общем он вышел с заводской территории через другие ворота.
Двое парней в ковбойках приколачивали к забору огромное объявление. Лешка задержался, прочел. Завод производит набор в ремесленное училище лиц в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет. Что ж, он еще может поступить. Трест «Домноремонт» сообщал: нужны слесари, электрики, нужны сварщики, газовщики. Нужны… А что нужно тебе? Вот в чем вопрос.
Кадровичка, та просто безо всяких ужимок преподнесла ему:
— Мы тут посоветовались и решили воздержаться.
Ясно, что ни с кем она не советовалась, просто не по вкусу он ей пришелся.
— Для тебя же лучше. Надо на Восток ехать. Вот тебе мой искренний совет. Таких, как ты, город портит.
Он ничего не ответил.
— Да ты садись. Поговорим по душам.
Но душевного разговора не получилось. Он не сел. Подумал, в его-то положении самое дельное смыться на Восток. Сказал ей:
— Как вы рассуждаете? Вы там были? Это только в книгах, сел в поезд на Восток — значит, уже герой…
Она перебила:
— Ты думай, что говоришь.
Он повернулся и пошел. Его просто душила бессильная злость. Пошлятина и несправедливость. Подохнуть можно. Что он, тепленького местечка добивается, что ли? Он мог бы податься куда-нибудь, где получше. Но он уцепился за эту «грязнуху»; потому что плавал уже на шаланде, и там ему нравилось и было интересно. После кроватной фабрики он боялся напороться опять на обыденщину и скуку. В сущности, последняя надежда у него была на «грязнуху».
«Чего тут переживать, — сказал он себе. — Разве это судно?
В обеденный перерыв к берегу причаливает». Но тем обиднее показался ему отказ.
Он был так взбудоражен, что происшествия этой ночи просто выпали у него из головы. А когда немного успокоился и вспомнил обо всем, пошел с завода к южным воротам. Жужелка ждала его у северных.
Теперь совсем близко тихо плескалось море. Он забрел на пляж, куда они собирались отправиться вместе с Жужелкой.
Всего неделю назад она сидела вот тут. Он старался представить себе все, как оно было тогда. Но не мог. На пляже стоял гомон — привели детский сад в трусах и панамочках. Фотограф с закатанными выше колен брюками хлюпал по воде, нацеливаясь аппаратом на этот выводок. И Лешка никак не мог сосредоточиться, наблюдая, как ребятишки под водительством худой женщины в халате, взявшись за руки, всей шеренгой пошли в море.
Неподалеку завтракало шумное семейство. Взрослые и дети жевали вяленую рыбу и запивали фруктовой водой из бутылок.
Ребята постарше гоняли по пляжу мяч, поднимая пыль. Перед глазами маячила дощечка, прибитая к вкопанному в песок столбику, «Пляж горкомхоза № 5». Прошлый раз он ее не заметил.
Забыть бы обо всем, о чертовых обрезках, о Баныкине, о Лабоданове, взять бы Жужелку за руку и уехать куда-нибудь далеко-далеко. Он нащупал деньги. Девяносто три рубля тридцать копеек. Шесть семьдесят потрачено им вчера на еду и сигареты.
Деньги иногда бывают нужны позарез. Но эти деньги, что в правом кармане у него, здорово ему опротивели.
Иногда он нехотя думал о Лабоданове. Вернее, не думал, а видел перед собой его лицо, чужое, плоское, каким оно было в их последнюю встречу.
Он сел на песок и очутился рядом со старичком, суховатеньким, жилистым, с мелкой седой бородкой и крестиком на сиреневой лямке, сползшей на его голое плечо. Старичок был в бархатной ермолке и трусах. Он лежал на подстеленной простыне, подложив под голову набитый чем-то портфель, лущил ногтями подсолнух и беспрерывно жевал.
Лешке захотелось уйти отсюда. Он встал, посмотрел последний раз на море и пошел. Грустно защемило в груди, и точно подхватило, понесло его куда-то. Он думал о Жужелке. Она еще вспомнит о нем. Еще как вспомнит и заплачет.
Лешка задержался на секунду у витрины книжного магазина.
С плаката на него смотрел парень в скафандре. Он смотрел ему прямо в глаза, точно хороший знакомый.
Навстречу из глубины улицы доносилась похоронная музыка.
Впереди шел старый человек, нес красное знамя с черной лентой по древку. Женщины несли венки и красную крышку гроба. Старушка — обвязанную марлей посудину с кутьей. За ними сипел, ползя по булыжнику медленным человеческим шагом, неопрятный грузовик. На дне кузова, головой к опущенному заднему борту, лежал в гробу покойник. За грузовиком шел оркестр, опоясанный помятыми медными трубами.
Уж умирать, так по крайней мере послужив человечеству.
Полететь, например, первым в космос. Но такое выпадет одному кому-то. Полное несоответствие. С одной стороны — космос, с другой — ты, маленький, копошишься, ищешь свое место на земле.
— Гражданин! Не ходите по проезжей части шоссе. Это вас касается, не улыбайтесь. — Лешка не сразу сообразил, что это к нему обращаются в рупор из синей милицейской «Победы».
— Граждане! Напоминаем. В городе проводится месячник безопасности движения. Вы неправильно переходите улицу. Вернитесь ниже, там переход.
Он вернулся и перешел где следует, хотя на улице, кроме удалявшейся похоронной процессии, никакого движения заметно не было.
Он очутился на Торговой. Квартала за три отсюда его, быть может, уже ждут. Но у Лешки еще оставалось с полчаса до назначенного ему времени.
В сущности, эта улица давно переименована. На табличках значится: «Улица имени 8 марта». Но новое название не привилось к ней, и ее называли, как раньше, с незапамятных времен, «Торговой». Невдалеке, на взгорье, за старыми лабазами, превращенными давно в «Химчистку», в «Приемный пункт прачечной № I», расстилался мощными цехами, дышал, чадил и скрежетал металлургический завод. По улице и день и ночь катили к заводу грузовики. Отчаянно погромыхивая, не сбавляя скорости, они круто сворачивали к мосту, одним рывком минуя угловой пузатый выщербленный домишко, на приступочках которого так же, как сто лет назад, прилепилась неприметная старая бабка с ведром подсолнуха. Запустив в ведро граненый стакан, она ссыпала на рубль подсолнух в карманы возвращающихся со смены девчат.