Кэдиган сочетает живость и точность языка с бодрящей дозой черного юмора; очень характерная для 1980-х стилистика, иначе как панковской ее и не назовешь. А в цикле рассказов «Pathosfinder» (к которому относится, например, такой хит, как «Nearly Departed») она продемонстрировала поистине визионерские задатки.
К многогранным талантам Кэдиган относится и приверженность киберпанковской этике. Примером чему — предлагающийся вашему вниманию рассказ (опубликован в 1985 году), в котором хай-тековский антураж в лоб сталкивается с рокандерграундом.
Недавно Кэдиган опубликовала первый роман — «The Pathosfinder». Живет она в Канзасе.
Меня ливень разбудил. Думаю, блин, попала, как мисс Дождь-в-лицо, [24]потому как туда он именно и хлестал: прямо в мое видавшее виды лицо. Тут я села и просекла, что все еще нахожусь на Ньюбери-стрит. Добро пожаловать в центральный Бостон! Ньюбери-стрит, это ведь в центре? Нужен ответ посреди ночи? Нет, на фиг не нужен. Вокруг — ни души. Как водится: давайте напоим Джину, а когда отрубится — двинем в Вермонт. Люблю ли я Новую Англию? Отличное место для жизни, но ездить сюда ни к чему.
Тут я вытащила из глаз мусор и призадумалась, не ищет ли меня сейчас кто. Эй, кому тут сдалась сорокалетняя синтоманша?
И припустила бегом к дверям одного из этих милых старых домиков с магазинчиком в полуподвале. От дождя-то навес спасал, но полоскал округу струями, отбивая бешеный ритм. Выжала юбку-брюки, волосы и уселась мокнуть дальше. Мерзнуть — тоже, конечно, но холод не так донимал.
Так и сидела довольно долго, уткнув подбородок в колени, как будто в детство вернулась. Начала мал-мала кивать — подхватила какое-то простенькое повизгивание,— я в такие лучше всего вступаю. Видел бы ты меня сейчас, Мановар. К тому времени когда объявились копы, я разрокенроллилась вовсю.
Анекдот: рвать когти я даже не попыталась, но если бы решила вдруг ломануться, не проканало бы — залипла, оказывается, в силовом капкане. Поставленном на взломщиков, чтобы те сидели и не рыпались, пока наконец соизволят подъехать копы. Короче, сидела я в капкане и сама же перлась. И так всю жизнь.
Со мною мирно обошлись. Препроводили, зачитали права, обогрели, штрафанули на стольник и отпустили на все четыре стороны к завтраку.
Страшно в такое время видеть и быть увиденным, воистину страшно. Первые три часа, как проснулся, люди секут, разбито у тебя сердце или нет. Выход такой: либо вставать так рано, что к тому времени, когда все вывалят на улицу, успеть врасти в маскхалат, либо — не ложиться вовсе. Последнее должно бы работать всегда, но как бы не так! Бывает, когда не ложишься, твое разбитое сердце заметно круглые сутки. Вот я с ним и таскалась в поисках относительно безлюдного места, где бы позавтракать, стараясь особенно не оглядываться на тех, кто оглядывался на меня. И очень хотелось остановить случайного прохожего и пуститься в объяснения: «Да, вы правы, но это рок-н-ролл разбил мое старое больное сердце, а вовсе не какой-нибудь подонок. Плакать обо мне не надо: могу и мозги взорвать».
И так я долго мотала круги, пока не нашла наконец Тремонт-стрит. Ударник одной группы из Детройтского кратера — имя забыла, а вот злосчастное местечко запало в памяти,— короче, именно этот чувак рассказал мне, что в закусочных на Тремонт-стрит подают Лучший Завтрак в Мире. Особенно если с похмела, не приходя в сознание.
Только схлынула утренняя волна офисного планктона, как я приметила свободное местечко в греческой забегаловке. Завтрак до 10.30 и ни минутой позже, прожевал — вали, обслуживаем только у стойки, не нравится — не ешь. Люблю заведения с Характером. Я разложила складной стульчик, заказала кофе и омлет с фетой, к которому полагалась картошка по-деревенски: набирай сколько хочешь из Картофельной Горы в углу гриля (слава богам, что не из говеной микроволновки). Просканировали мою сетчатку еще до того, как плеснули кофе, а пока я наливала сливки — проверили кредитоспособность. Мерзкая привычка? Мерзкая. Мне не по фиг? По фиг. Эффективно: никаких механизмов там, где справляется человек, и еда настоящая — не какой-нибудь съедобный полиэфир, который проскочит насквозь, и ты, дражайшая, так и останешься стройной бухенвальдской крепышкой.
Они вошли, когда я умяла пол-омлета. По виду и разговорам — гуляли всю ночь напролет, разглядывать их физиономии на предмет разбитых сердец я не стала. Начала нервничать, но успокаивала себя: «Черт побери, они устали. Кто сейчас заметит старушку? Никто».
Снова ошиблась. Уставились на меня сразу после того, как им просканили сетчатку. Семнадцатилетний парнишка с татуированными щеками и раздвоенным языком наклонился и прошипел по-змеиному:
—Ссссинтоманшша!
—Где?— сразу оживились остальные четверо. Чья? Здесь?
—Ссссинтоманшша рокенролльная.
Дамочка меня заметила. На мордашку — воплощенная безликость, на сердце ее — ни одной выщерблинки. Будь у нее своя синтоманка, стала бы Мадам Магнифика.
—Джина,— уверенно идентифицировала она.
У меня задергался левый глаз. Ох, не надо бы. Шматок феты шлепнулся на колени. «Что за черт,— подумала я,— я кивну, они кивнут, я поем и уйду». И тут кто-то прошипел: «Денежное вознаграждение».
Я уронила вилку и рванула со всех ног.
Можно особо и не бояться, решила я. Куда им всем бежать, пока не получили по своему греческому завтраку? Они все и не побежали. Отрядили за мною дамочку.
Она нагнала меня на середине улицы — помоложе, чай,— когда светофор уже переключился. Машина нас еле перепрыгнула, шасси растрепало дамочкину шевелюру — жесткую, как медная проволока, и того же цвета.
—Возвращайся, доешь омлет. Или мы тебе другой купим.
—Нет.
—Пошли,— рванула она меня за руку и вытащила с проезжей части.
Люди на нас уже оглядывались, но Тремонт-стрит богата на представления. Приезжайте сюда за бесплатным театром и обрящете. Скрутила меня захватчица крепким захватом и потащила обратно в закусочную, где остатки моего омлета уже успели продать со скидкой какому-то бродяге. Дамочка со товарищи подвинулись, чтобы усадить меня между собой, и купили мне еще чашку кофе.
—Как это у тебя получается есть и пить с раздвоенным языком,— спросила я Татуированные Щечки.
Он показал — маленькая примочка внизу вроде молнии. Легковес, который сидел слева от Крепыша, с другой стороны от Дамочки, наклонился ко мне и недобро посмотрел.
—Назови хоть одну причину, почему нам не следует выдать тебя Мановару за вознаграждение?
—Все кончено,— покачала я головой,— синтоманша больше не на игле.
—Ты связана контрактом,— встряла Дамочка,— но мы можем что-нить придумать. Выкупить тебя у Мановара, подать от твоего имени иск о нарушении договора. Мы — «Незаконнорожденные». Оли,— представилась она.— Перси.— (Крепыш.)— Крейт.— (Мистер Змий.)— Гас.— (Легковес.)— Мы позаботимся о тебе.
—Если собираетесь меня сдать — сдавайте и получайте свою долю.— Я снова покачала головой.— Хватит купить себе лучшего синтомана на свете.
—Мы будем хорошо к тебе относиться.
—У меня ничего не осталось. Я — пустая. Отрокенроллилась.
—Неправда,— возразил Крепыш; я автоматом стала его лепить, но тут же одернула себя.— Мановар бы тебя выгнал в таком случае. Ты бы не сбежала сама.
Я не хотела ему признаваться. Оставьте меня в покое. Я просто хочу уйти и никогда больше не синтоманить, понимаете? Играйте сами, от меня помощи не ждите. Я крепко схватилась обеими руками за стойку. Не будут же они вырубать меня и тащить силком?
Но так и вышло.
«Когда-то…» — подумала я, слова отдавались охрененным эхом.
Когда-то… Когда-то… Когда-то…
Когда-то синтезаторы были бездушными машинами. Я знаю, я достаточно стара, чтобы помнить то время.
Вот они встали вокруг меня, бесплотные, как тени. «Незаконнорожденные», блин. Откуда только взяли себе такое название? Я достаточно стара, чтобы помнить. «Ойнго-Бойнго» [25]и «Бау-Вау-Вау». [26]Сорок лет — я уже признавалась? Охо-хо, как мало времени прошло, как все рядом. Рокенролльщики никогда не умирают, продолжают рокенроллить. Я не видела «Ху», [27]а Мун [28]умер до того, как я родилась. Но я помню, как — только научившись стоять — рокенроллила в маминых руках, пока тысячи зрителей улюлюкали, хлопали и танцевали на своих местах. Заведи меня… если заведешь меня, я никогда не остановлюсь…[29]Группа «763-струнные» сделала версию для лифтов и зубоврачебных кабинетов. Это я тоже помню. И пострашнее вещи случались.
Они прицепились к моим воспоминаниям, вытягивали их, буквально выворачивали меня наизнанку. Ты опытна?[30]Всего лишь пластинка из папашкиной коллекции, потому как он умер еще до того, как родители встретились, а задать этот вопрос потом — у всех кишка была тонка. Ты опытна?.. Да, блин, я опытна.
(Да, блин, яопытна.)
Пятеро на одну, куда там сопротивляться? Но можно ли назвать изнасилованием то, что тебе нравится? Что ж, если не отвертеться, я трахну их так, что на всю жизнь запомнят. Милашка Крокус меня не убила, но до смерти совсем чуток было…[31]
Крепыш вошел в меня первым — слишком большой, слишком дикий, слишком безбашенный. Я обняла его и крепко прижала, показывая, как надо. Я отдалась ему, заставила биться сердце в ритме ночного дождя. Потом наступил черед Дамочки — на басах. Ее потряхивало, впрочем — в нужных местах.
Настал черед Крейта, он скользил вокруг звука, вливался и отстранялся. Несмотря на татуированные щечки, сам он не был просто пижоном. Врубался, никогда бы не подумала, но — натурально врубался.