—Пригнулись!— командует Низверх.
—Нет,— возражает Шрам,— прятки кончились.
Я сам никогда не бился с Чиксоидами и понимаю, почему Шрам держал нас от них подальше. Они под завязку затарены пушками и резаками, нунчаками и моргенштернами. Даже без того смотреть страшно: глаза пылают огнем, на головах — яркие хохолки, лица — в радужных пятнах татуировок. Одеты по большей части в черное, на ногах — ролики. Их чувства скрыты от нас под покрывалом угроз.
—Выходите, если думаете остаться в живых,— звучит низкий голос.
Мы поднимаемся, стараясь держаться поближе друг к другу. Девчонки сжимают кольцо. Неф пытается было посветить фонарем, но одна из Чиксоидов — с голубыми треугольниками на щеках и светло-рыжим хохолком — тут же выбивает его из руки. Падая в сумасшедшем вираже фонарь освещает окружающую тьму. На пальцах Нефа не осталось даже царапины. Я луч не поднимаю.
Тут подкатывает крупная Чиксоида. Напоминает распознайку, вся такая: увешена аккумуляторами, по рукам вверх, в мелкие африканские кудряшки, которые она украсила колокольчиками и стекляшками, бегут провода. На голове укреплена лазерная пушка, а в каждой руке — по резаку.
Обыскивает меня и Нефа, потом поворачивается к двум другим.
—Пахан Низверх и пахан Шрам,— констатирует она,— улетная парочка. Но мне казалось, Душманы, они больше по девочкам специализируются.
—Не смешно, Бала,— отвечает Шрам,— уничтожены целые кварталы.
—Нормальненько.— Улыбаясь, она показывает черные, травленые кислотой зубы.— Тяжеловесы вытоптали соседей, у нас появилась новая площадка для игр.
—Поиграйся денек-другой,— советует Низверх,— раздавившие других вернутся за тобой.
—Так, значит, здания порушены. Конец света утрамбован и введен в эксплуатацию. А вы где были?
—В Клевом Городе теперь играет новая банда,— сообщает Низверх.
—Против нас играет.— Бала прищуривает глаза.— Какая неприятность!
—Четыреста поганцев,— встревает Неф.
—Достаточно, чтобы позабавиться!— смеется она и делает пол-оборота на роликах.— Может быть.
—Они считают Клевый Город своим кварталом, весь город. Беспредельничают. Эти Поганцы о клевом тусняке даже не слыхали.
—Херня!— Она мотает головой, звенят колокольчики.— У вас в голове что-то замкнуло, пацаны.
—Мы собираем все банды, Бала.— Шрам понял, что к нему прислушаются.— Нужно спасать свои шкуры, а значит, нужно поднять как можно больше хат, оповестить как можно больше Паханов. Ты с нами или нет?
—Они раздавили на хрен Душманов за полминуты,— вставляет Низверх.
Тут по стриту из центра города проносится ударная волна — как будто кнутом хлестнуло. Все происходит внезапно, мы ничего такого не ждали: и Чиксоиды, и Братаны, и Душман — мы боимся разрушителей. Страх объединяет, первый шок проходит, мы смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами. Чиксоиды больше не думают угрожать: настало время держаться вместе.
—Отведем пацанов домой,— решает Бала.
—Да, мамочка!
Под жужжание роликов до зубов вооруженный эскорт ведет нас через лабиринт расчищенных среди обломков дорожек.
—Поганцами их зовете?— спрашивает Бала других паханов.— У нас для них — другое название.
—Какое?
—Боги,— сообщает Бала.
—Боги!
—Богоподобные существа, порождение разума. Великая Мать смотрела в свое зеркало, видела там костры из городов. Помните, когда прорвался пузырь? На юге вовсю воевали, устраивали фейерверки из странных бомб. Кто знает, что уродилось в том сиянии. Великая Мать сказала, что конец света наступит, когда существа из внешнего мира проникнут внутрь. Они вобрали в себя всю эту энергию, конвертировали ее в массу. Подняли бури, начали разрушение. А где лучше разрушать, если не в Клевом Городе?
—Конец света,— удивляется Низверх,— но почему же тогда мы еще живы?
—Глупышка, и как тебя угораздило стать Паханом?— смеется Бала.— Ничто никогда не кончается. Ничто.
За десять минут мы добираемся до пирамиды Супермаркета, на месте нижних зеркальных окон торчат угрожающие зубцы осколков. Бала издает короткий свист — и двойные двери раздвигаются. Мы заходим. Первое, что бросается в глаза: груды коробок с припасами повсюду, что-то готовится, кровати и кучи одеял. Некоторые из присутствующих здесь — явно не Чиксоиды: маленькие дети, взрослые.
—Мы подбирали выживших,— объясняет Бала и пожимает плечами.— Великая Мать велела.
Великая Мать — наследие древности, так я слышал. Она пережила чумные годы и присоединилась к бандам. Должно быть, наверху бормочет что-то в свое зеркальце. Шрам и Низверх смотрят друг на друга. Не могу сказать, что они задумали.
—О'кей, Братаны, у нас тут есть работка.— Шрам поворачивается ко мне и Нефу.— Не уходите далеко.
—Можно где-нибудь придавить?— спрашивает Неф. Вид этих всех кроватей и одеял навевает усталость.
—Отведи их, Ракушка.— Бала указывает в сторону неработающего эскалатора.
Чиксоида с блондинистым в красных разводах хохолком разгоняется по одному из проходов и с ходу запрыгивает на четвертую ступеньку эскалатора. Отточенным движением она взлетает наверх и ухмыляется оттуда.
—Она ангел,— решает Неф.
Наверху — тоже Чиксоиды. Некоторые девчонки храпят, уткнувшись лицом в стену.
—Никогда еще у нас тут Братанов не было.— Она упирает руки в боки и смеется.
—Мама сюда за покупками ходила.— Неф оглядывает девчонку сверху-вниз.
—Что прикупила? Твоего папу?
Неф засовывает в кулак большой палец и елозит им там, широко улыбаясь. Девчонки смеются, но Ракушка к ним не присоединяется. Глаза ее темнеют, а щеки под голубыми треугольниками — краснеют. Я хватаю Нефа за руку.
—Не стоит,— предупреждает одна из девчонок.
—Я с тебя скальп сниму,— предупреждает Ракушка, помахивая пером,— ты и не заметишь.
Я снова тяну Нефа за руку, он унимается.
—Давайте выбирайте одеяла,— говорит Ракушка.— Можете здесь поспать.
Мы оттаскиваем одеяла в угол, заворачиваемся в них и засыпаем рядышком. Мне снится пепел.
—Вставайте, Братаны, работы много.— Шрам будит нас затемно.
Дело, я вижу, пошло. Чиксоиды знают, где хаты большего количества банд, чем мы когда либо слышали, некоторых даже не городских. Курьеры шныряли целую ночь, все на мази. С окраин до центра, вокруг Четырехсотой, они собирали всех, кто в был состоянии подняться. Фальшивая ночь под дымовой завесой тянется и тянется. Клевый Город начинает движение в темноте.
Проходя руинами и подземными ходами, через канализацию, по стритам и аллеям — мы смыкаемся у Четырехсотой, в бывшем квартале клевого тусняка Душманов. С Первой по Тысячную, от Бей-стрит до Ривер-Ран-бульвара, хрустит под ногами щебень, полнятся туннели подземки: Клевый Город пришел в движение. К Братанам и Чиксоидам присоединяются Крысоловы, Барабанщики, Солдафоны и Центровые из Пилтдауна, Ренфрью из Апперландских холмов. Дьяволята объединяются с Чинариками и Латиносами, Саночниками и Тритонами, Чайнапошками и А-В-мариями. Краски, Дикие телки, Рокопарни, Герлы, Водяные, Застежки и Запонки. Всех и не упомню.
Мы — единая банда Клевого Города, все флаги собрались здесь.
Мы, Братаны, выступаем плечом к плечу с последним Душманом.
Вверх по эскалатору мы выходим из подземки в зону хаоса. Вокруг — конец света, но мы еще живы. Трудно дышать, но внутри меня бурлит ненависть.
Грохот, словно в кузнечном цеху,— так вот Четыреста поганцев притихли.
На Триста девяносто пятой мы рассредоточиваемся по боковым улицам перед проникновением в квартал Поганцев.
Когда подходим к Триста девяноста восьмой, огонь вырывается из ульев впереди нас. Раздается звук, как будто небоскреб делает первый шаг. Вопль, отражаясь от вершин башен, наконец падает на уровень мостовой.
На следующем перекрестке я вижу: из-под развалин высовывается рука, на запястье — красно-черный браслет.
—Приехали,— докладывает Низверх.
Ступив на Четырехсотую, мы останавливаемся, ошарашенные зрелищем, которое я никогда не забуду.
Знакомых улиц больше нет. Бетон выстреливает пылью и гравием из трещин под ногами. Многоквартирные ульи превратились в мини-вулканы, изрыгающие дым, плюющиеся огнем. По земле вокруг них расползаются черные шрамы. Здания прижимаются к вулканам, словно в надежде добыть хоть какое-то тепло под небом, лишенным светила.
Может быть, Поганцы строят свой, новый город? Если так, то жизнь в нем будет хуже смерти.
Но через огни мы вглядываемся в Клевый Город, ощущаем окружающую со всех сторон банду; общий пульс жизни, общее дыхание объединяют нас.
Низверх уже видел кое-что из этого, но не все. Сегодня ночью он не плачет.
Он выходит перед нами к пламени, отбрасывает голову и орет:
—Э-ге-ге-гей!
Извержение улья заглушает его, но он орет лишь громче:
—Эй вы, Четыреста поганцев!
Разбитые фонари восстают к жизни после смерти. Один в яркой вспышке взрывается над моею головой.
—Это наш квартал, Поганцы!
Чиксоиды и Тритоны выбивают заводной ритм из жести перевернутых автомобилей, от него кровь моя ускоряет бег.
—Вы вторглись в наши Ульи, Поганцы! Вы отымели наш город!
…и наш мир. Я вспоминаю о луне, глаза режут слезы.
—Ну и что?
Фонари тухнут. Земля содрогается. Вулканы взрываются, выплевывая на здания горячую кровь, я слышу шипение ее капель. Гром грохочет меж башен.
—Готов поспорить, вы никогда не вырастете!
И тут они выходят.
На улице вроде как стало больше зданий. Я думал зданий, а это — громады Поганцев. Четыреста, по меньшему счету.
—Спокойно!— приказывает Шрам.
Четыреста поганцев грохочут по стриту.
Мы прячемся в тени, в укромные места, куда больше никто не пролезет.
Первые Поганцы крутят цепями, звенья которых — с хоккейную площадку — крушат вершины ближайших ульев. Оттуда, сверху, Поганцам до нас не добраться, но могут завалить щебнем.
На вид им, несмотря на размеры, по семь-восемь лет: крупные, потные лица смотрятся по-детски припухлыми. В глазах — недобрый огонек, такой бывает у детей их возраста, когда они обрывают ножки у пойманной мухи: весело до колик, но одновременно — страшно и странно наблюдать то, что делают собственные руки. Под кожей у них словно горит ярко-желтый огонь.