А потом концерт закончился.
Рикенхарп вырвал последние пять нот в одиночестве, швырнув кульминацию в зал. После этого сошел со сцены, едва слыша рев толпы. В неосознанном порыве он почти бегом пронесся по коридору из пластикового кирпича, огляделся в гримерной, вспоминая как там оказался. Окружающее казалось более овеществленным, чем обычно. В ушах звенело, как будто Квазимодо отрывался в своей колокольне.
Он услышал шаги, развернулся, придумывая на ходу, что же скажет своей группе. Но вошла девушка-хаотичка, и кто-то еще, и третий человек за тем вторым кем-то еще.
Кто-то еще представлял из себя худого парня со встрепанными — естественным образом, а не в рамках имиджа той или иной субкультуры — каштановыми волосами. Рот у него был чуть раскрыт, виднелся почерневший передний зуб, нос — чуть обветренный, запястья взбугрились венами. Третий был японцем: маленький, незаметный, кареглазый, нейтральное выражение лица с капелькой симпатии. Худой белый парень носил армейскую куртку без нашивок, блестящие джинсы и разваливавшиеся теннисные туфли. Его руки не находили себе места, как будто он привык в них держать что-то, чего сейчас не было. Музыкальный инструмент? Возможно.
Японец был одет в небесно-голубой, с иголочки японский походный костюм, пустые руки его расслабленно висели по сторонам. Вот только на уровне бедра что-то выпирало из под одежды. Что-то, что он мог легко вытянуть, сунув руку через полураскрытую молнию куртки. Рикенхарп был почти уверен, что там пистолет. Одна черта объединяла всех троих: выглядели они вымотанными.
Рикенхарп вздрогнул — покрывавший его пот остывал,— но заставил себя выдавить:
—Чо такое?
Слова прозвучали пусто. Он глядел поверх вошедших и ждал группу.
—Группа за кулисами,— сообщила хаотичка.— Басист велел передать: «Псьходитнахрн».
Рикенхарп улыбнулся ее издевке над технарским жаргоном: «Пусть выходит на хрен».
А потом, словно слетела обдолбанность, он услышал крики и понял, что публика вызывает на бис.
—Боже мой, на бис,— произнес он не задумываясь.— Как, блин, давно этого не было!
—Чувайк,— подал голос худой парень. Он произнес «чувайк» вместо «чувак»; бриташка или австрияк.— Яй видеть ты Стоунхендж пьять льет тому, ты исполняйть тот другой хит.
Рикенхарп чуть поморщился, услышав слова «другой хит», невольно подчеркнувшие тот факт, что хитов у него было только два и все понимали, что больше не ожидается.
—Меня зовут Кармен,— представилась хаотичка.— А это — Уиллоу и Юкио.
Юкио стоял в стороне от других. Что-то в его поведении подсказало Рикенхарпу, что он следит за коридором, хотя всячески пытается это скрыть. Кармен заметила, что Рикенхарп наблюдает за Юкио, и пояснила:
—Скоро тут будут копы.
—С чего бы это?— спросил Рикенхарп.— У клуба есть лицензия.
—Ты или клуб тут ни при чем. Ищут нас.
—Мне не нужно неприятностей,— заметил Рикенхарп, посмотрев на нее. Он подхватил гитару и направился в зал.— Да еще на бис надо спеть, пока они не остыли.
Кармен пошла за ним и под эхо аплодисментов спросила:
—Можно нам пока побыть в гримерной?
—Да, но там небезопасно. Если вы сюда зашли, то и копы могут.
Они уже были в кулисах, Рикенхарп сделал знак Марчу, и группа начала играть.
—Это не совсем копы,— призналась она.— В таких местах они плоховато ориентируются: будут искать нас в толпе, а не в гримерке.
—Ты оптимистка. Я попрошу вышибалу постоять здесь и, если увидит, что кто-то спускается, сказать, что внизу никого нет, он только что проверял.
—Спасибо.— Кармен вернулась в гримерку.
Рикенхарп поговорил с вышибалой и отправился на сцену. Он чувствовал себя выжатым, гитара висела тяжким грузом. Но он смог подхватить энергию зала, она питала две песни на бис. Он ушел, пока публика еще хотела продолжения — так всегда нужно делать,— и, весь потный, направился обратно в гримерку.
Там все еще ошивались Кармен, Юкио и Уиллоу.
—Есть тут задний выход?— спросил Юкио.— На улицу?
—Подождите в зале,— попросил Рикенхарп,— я скоро выйду и покажу вам.
Юкио кивнул, и они пошли в зал. Группа проскользнула мимо Кармен, Юкио и Бриташки, почти не обратив на них внимания, полагая их обычным околомузыкальным планктоном. Только Марч, заметив сиськи Кармен, сделал танцевальное па, аккомпанируя себе барабанными палочками.
Группа смеясь расселась в гримерке, похлопывая в ладоши и закуривая разные разности. Рикенхарпу они не предложили, знали: он не употребляет. Он упаковывал гитару, когда Хосе сказал:
—Ну ты голова!
—В смысле — он тебе мозгов чуток вставил?— спросил Марч, а Хулио только хихикнул.
—Ну да,— подыграл Понс,— мозгов, костей, почек…
—Почек добавил? Рик отлизал твои почки? Я сейчас блевану!
Обычные незлобивые подколки: группа все еще была в приподнятом настроении после удачного концерта и откладывала то, что неизбежно должно было произойти, пока Рикенхарп не спросил:
—О чем хотел поговорить, Хосе?
Хосе взглянул на него, остальные притихли.
—Я знаю, ты что-то задумал,— спокойно проговорил Рикенхарп.
—Ну, как это… есть один агент, Понс его знает, так он мог бы нас взять. Он с технарями работает, гонять нас будет по их клубам, это только начало, неплохое начало. Но чувак говорит, что мы должны выступать с подключенкой.
—Вы, ребята, зря времени не теряли,— проворчал Рикенхарп, захлопывая гитарный футляр.
—Мы, в общем, ничего такого за твоей спиной не замышляли,— пожал плечами Хосе,— чувак-то взял и предложил только вчера вечером. До сих пор не было случая нормально с тобой поговорить, так что… В общем, можно — в том же составе, только сменить имидж, название группы, репертуар…
—Мы потеряем,— возразил Рикенхарп, и чувство единения куда-то исчезло,— мы потеряем все то, что имеем. У вас ничего не останется своего, если будете дергаться в этом говенном кукольном театре.
—Рок-н-ролл — ни хуя не религия,— подал голос Хосе.
—Не религия, но определенное звучание. А вот что предложу я: написать новые песни в прежнем стиле. Сегодня мы хорошо выступили. Может, это начало, поворотный пункт для всех нас? Останемся тут, будем расширять аудиторию, завоеванную этим вечером.
Все равно, что кидать монеты в Гранд-Каньон: даже звона их удара о дно не слыхать.
Группа лишь смотрела ему в глаза.
—Хорошо,— сказал Рикенхарп.— Хорошо. Мы уже это проходили десять гребаных раз. Хорошо. Это конец.— Заготовленная для такого случая прощальная речь застряла в горле. Он повернулся к Марчу и сказал: — Думаешь, они тебя оставят? Тебе обещали? Ха-ха три раза. Сам подумай, чувак: на хера им барабанщик? Лучше по-быстрому учись программировать.— Он взглянул на Хосе.— Пошел ты на хуй, Хосе,— произнес он тихо.
Он посмотрел на Хулио, который делал вид, что разглядывает особо неразборчивую надпись на дальней стене.
—Хулио, можешь взять мой усилок. Я путешествую налегке.
Рикенхарп поднял гитару, повернулся и вышел, оставив за собою тишину.
Он кивнул Юкио и повел троицу к задней двери. У выхода Кармен сказала:
—Мы тут ищем, где бы на дно залечь… Не поможешь?
Рикенхарп нуждался в компании, очень сильно нуждался. Он кивнул:
—Да… только если поделишься меском.
—Конечно,— согласилась Кармен.
Они вышли на улицу.
Рикенхарп надел темные очки: бульвар раздражал его.
Улица извивалась по сомкнутым платформам Свободной зоны примерно милю, поворачивала то в одну, то в другую сторону через игольное ушко галерейных каньонов, расцвеченных неоном и светопухом. Запутанность только усиливалась напластованием ярких цветных огней.
Рикенхарп и Кармен вышагивали в вязкой ночной жаре почти в ногу. Юкио шел позади, Уиллоу — впереди. Рикенхарп как будто попал в отряд следопытов, прорубающийся через джунгли. А еще ему казалось, что их преследуют, по крайней мере — наблюдают за ними. Может быть, оттого что видел, как Юкио и Уиллоу то и дело оглядываются через плечо…
Рикенхарп ощущал под ногами дрожь кинетического удара: гребень волны медленным ударом кнута перекатывал эластичную мостовую, напоминая о том, что волнорезы сегодня подняты и заградительным перегородками приходится несладко.
Над узкой улицей возвышались три уровня галереи, каждый был опоясан боковыми дорожками балконов; у ограждения стояли люди, всматриваясь в змеящийся внизу поток. Галерейный пирог омывал Рикенхарпа волной запахов: аппетитным от картошки-гриль из фастфудов; горьковато-сладким парфюмерным ароматом от курительных смесей, табака, ароматических палочек; и еще многими: мочи, жареной рыбы, скисшего пива, попкорна, морского прибоя и озона от выхлопов снующих тут и там электромобилей. В первый раз, когда приехал сюда, Рикенхарп подумал, что воздух здесь не такой, какой должен быть в квартале красных фонарей. «Слишком нежный»,— сказал тогда он, а потом понял, что не хватает низких басов окиси углерода. Здесь не было машин с двигателем внутреннего сгорания.
Звуки накатывали на Рикенхарпа теплой рябью культурного изобилия: оглушающие популярные мелодии из гетто-бластеров и бумбоксов, их носители — карлики по сравнению с производимым шумом; дребезжащая легкость протосальсы; нарочито однообразный ритм минимоно.
Рикенхарп и Кармен прошли под аркой из стекловолокна, так густо покрытой граффити, что определить, в честь кого она построена, не было никакой возможности, и продолжили путь по молочного цвета дорожке, скрывающейся под боковой галереей второго уровня. Многоязычная толпа густела по мере приближения к центру бульвара. Мягкий свет, лившийся из-под полистироловой мостовой, делал всех похожими на персонажей из фильма ужасов 1940-х годов. Даже увиденное сквозь темные очки окружающее манило Рикенхарпа тысячью соблазнов.
Он все еще скользил по волне голубого меска, начавшей уже опадать: Рикенхарп чувствовал, как она теряет энергию. Он посмотрел на Кармен, та ответила взглядом — они поняли друг друга. Она огляделась и кивнула на вход в закрытый кинотеатр — узкую забитую мусором нишу в нескольких шагах от улицы. Они зашли внутрь, а Юкио и Уиллоу стали спиной к дверям, загораживая улицу, так чтобы Рикенхарп и Уиллоу могли каждый втянуть по двойной дозе голубого меска. Было какое-то детское удовольствие, какая-то блатная романтика в этой игре в прятки. После второй затяжки надписи на стекловолоконных дверях вдруг обрели смысл.