— он подозрительно возвышался над толпой.
В полумраке заведения Райс расслабился. Клуб занимал нижний этаж городского особняка молодого аристократа, на стенах до сих пор можно было заметить выпирающие кирпичи — контуры снесенных внутренних стен. Развлекались тут в основном местные, одетые в шмотки из риалтайма, какие только смогли добыть. Райс приметил паренька, напялившего на голову бежевые шелковые трусики.
Моцарт вышел на сцену. Резануло по ушам менуэтоподобное гитарное арпеджио, оно накладывалось на многоголосый хоральный мотив. Мощные усилители взорвались синтезированным риффом с пленки поп-хитов от «К-тел». [92]Слушатели взвыли, осыпали Моцарта конфетти из оборванных со стен кусочков разрисованных обоев.
Когда все закончилось, Моцарт забил косяк турецкой травой и принялся расспрашивать Райса о будущем.
—Если хочешь узнать о моей версии будущего,— уточнил Райс,— то оно просто невероятно. Шесть миллиардов народа, и никто не работает, если не желает. Пятьсот телевизионных каналов в каждом доме. Машины, вертолеты, одежда, все такое, от чего у тебя глаза на лоб вылезут. Изобилие секса. Тебе нужна музыка? Можешь завести себе студию звукозаписи, по сравнению с которой твои нынешние инструменты — вроде старенького клавикорда.
—Правда? Я бы все отдал, чтобы увидеть. Не могу понять, как вы могли оттуда уехать?
—Я выпадаю лет на пятнадцать.— Райс пожал плечами.— Когда вернусь, буду снимать сливки. Со всего, что пожелаю.
—На пятнадцать лет?
—Угу. Попробую объяснить, как работает портал. Сейчас его диаметр примерно равен твоему росту. Хватает, чтобы провести в риалтайм телефонный кабель, нефтяную трубу, ну иногда, мешок с почтой. Делать его шире, например для того, чтобы переместить людей или оборудование, стоит чертовски дорого. Так дорого, что подобное происходит лишь два раза: при открытии и закрытии проекта. Вот поэтому-то мы тут, считай, застряли.
Райс сухо откашлялся и отпил из своего стакана. Османская травка ослабила тугую шнуровку его внутреннего контроля. Вот он тут распинается перед Моцартом о прелестях эмиграции, а достать грин-карту ни черта не может. Какое там, когда миллионы хотят отправиться в будущее — миллиарды, с учетом других проектов типа Римской империи, или древнеегипетского Нового царства.
—Но мне здесь нравится,— продолжил Райс.— Как будто… Как будто я тасую колоду истории. Никогда не догадаешься, что получится.
Райс передал косяк одной из моцартовских групиз, Антонии-что-то-там.
—В отличное время живем. Взгляните на себя. С вами же все в порядке, не так ли?— В порыве внезапной откровенности Райс перегнулся через стол.— Все нормально, правда? Или кто-нибудь ненавидит нас за то, что мы раздолбали ваш мир вдребезги и пополам?
—Шутите? Вы же сейчас разговариваете с героем Зальцбурга. По-правде сказать, мистер Паркер собирается записать мой последний сегодняшний выход. Скоро обо мне узнает вся Европа!
Кто-то с другого конца клуба прикрикнул на Моцарта по-немецки. Тот оглянулся и сделал загадочный жест.
—Все клево, чувак.— Он снова повернулся к Райсу.— Ты же видишь, у меня прет.
—Сазерленд переживает из-за симфоний, которых ты не напишешь.
—Херня! Я не хочу писать симфонии. Я в любой момент могу их прослушать! Кто такая эта Сазерленд? Твоя подружка?
—Нет. Она больше по местным. Дантон там, Робеспьер… А ты? У тебя кто-нибудь есть?
—В общем — никого… с детства.
—Как это?
—Ну, когда мне было шесть, я при дворе Марии-Терезы часто играл с ее дочерью, Марией Антонией. Сейчас она себя называет Марией-Антуанеттой. Самая красивая девчонка поколения. Мы пели дуэтом. Часто шутили, что когда-нибудь поженимся, но она сбежала во Францию с этой свиньей — Людовиком.
—Черт побери,— прервал Райс,— ну и дела! Знаешь, она ведь у нас — легендарная личность. Ей голову отрубили во время французской революции за то, что давала слишком много балов.
—Да нет же…
—Во время нашей французской революции,— пояснил Райс.— Ваша прошла куда более цивилизованно.
—Езжай, познакомься с нею, если оно тебе надо. Она у тебя в долгу, ты ведь ей жизнь спас, выходит.
Прежде чем Райс смог что-нибудь ответить, к их столу подошел Паркер в окружении бывших придворных дам, разодетых в спандексовые лосины и расшитые стразами топики.
—Здорово, Райс!— крикнул Паркер — ходячий анахронизм в кожаных джинсах и переливающейся футболке.— Откуда ты взял эти отсосные тряпки? Взбодрись, зажигаем!
Райс наблюдал, как девушки, скучившись вокруг стола, разбирали ящик шампанского, вгрызаясь в пробки зубами. За коротенького, толстого и отталкивающего Паркера они бы друг дружке горло перегрызли, дай им только шанс поспать на чистых простынях и покопаться в его аптечке.
—Нет, спасибо,— отказался Райс, с трудом выпутываясь из проводов паркеровской звукозаписывающей аппаратуры.
Он никак не мог освободиться от засевшего в воображении образа Марии-Антуанетты.
Совершенно голый Райс сидел на углу накрытой балдахином кровати, чуть дрожа под ветерком от кондиционера. Через выступающее окно, через мутные стекла восемнадцатого века, ему открывался сочно-зеленый пейзаж, тут и там испещренный миниатюрными водопадами.
Внизу под надзором крестьянина подрезала кусты команда садовников из бывших аристократов, в темно-синих джинсовых комбинезонах. Охранник, с ног до головы одетый в камуфляж, не считая триколора кокарды на кепке, жевал резинку, лениво теребя ремень дешевого пластикового автомата. Сады Малого Трианона, как и Версаль в целом, заслуживали наилучшего ухода. Поскольку их ввиду величины нельзя было пропихнуть через портал, они принадлежали Народу.
Мария-Антуанетта раскинулась на розовом сатине, листая «Вог». Она была одета в миниатюрный черный кружевной пеньюар. По стенам комнаты теснились полотна Буше: [93]квадратные метры чувственных задниц, розовых чресел, игриво сморщенных губ. Райс зачарованно переводил взгляд с портрета Луизы О'Морфи, [94]котенком раскинувшейся на диване, на гладкую кремовую плоть Антуанеттовой спины и бедер.
—Блин,— прошептал он,— умел же чувак рисовать!
—Хочу кожаное бикини.— Туанетта отломила кусочек шоколада «Херши», указывая на картинку в журнале.— Всегда, когда я быть блядьской девочкой, моя блядьская мать держать меня в блядьских корсетах. Она думать, мои, как это, лопатки слишком выдаваться.
Райс откинулся ей на бедра и обнадеживающе похлопал внушительную задницу. Он чувствовал себя восхитительно глупо: полторы недели непрекращающихся услад превратили его в эйфорическое животное.
—Забудь о своей мамаше, киска. Теперь ты со мною. Хочешь блядское кожаное бикини — я о нем позабочусь.
—Завтра поехать на природу, хорошо, парень?— Она облизывала шоколад с пальчиков.— Одеться как крестьянин и делать любовь среди изгородь, как благородный варвар.
Райс задумался: его парижский уик-энд растянулся на полторы недели. Служба безопасности, должно быть, уже обыскалась. «Черт с ними!» — подумал он.
—Отлично,— решился Райс.— Я позвоню, чтобы нам приготовили жратвы на пикник. Фуагра, трюфели, немножко черепашьего мяса…
—Я любить продвинутую пищу.— Туанетта надула губки.— Пиццу, буррито, цыпленок-гриль.
Райс пожал плечами, а она сомкнула руки ему на шее.
—Ты любишь меня, милый?
—Люблю ли я тебя? Да я без ума от самого факта твоего существования.
Он ловил кайф от вышедшей из под контроля истории, вибрирующей под ним, как гигантский черный мотоцикл заветных грез. Стоило только задуматься о парижских уличных пирожковых, высыпавших как грибы на тех местах, где могли бы стоять гильотины, о шестилетнем Наполеоне, надувающем пузыри из жвачки у себя на Корсике, как Райс представлял себя несущимся во весь опор архангелом Михаилом.
Мегаломания — он прекрасно знал это — профессиональное заболевание. Но к работе необходимо вернуться. Поскорее. Через пару дней…
Зазвонил телефон. Райс начал копаться в плюшевом халате, ранее принадлежавшем Людовику XVI. Тот не будет возражать: он вел счастливую жизнь разведенного слесаря где-то в Ницце.
—Эй, где ты там?— На экранчике появилось лицо Моцарта.
—Во Франции,— уклончиво ответил Райс.— Случилось чего?
—Неприятности, чувак. Сазерленд слетела с катушек, ее держат на успокоительном. По крайней мере шестеро ключевых менеджеров, включая тебя, скрылись в пампасах.— В речи Моцарта акцент почти не чувствовался.
—Но послушай, я никуда не скрывался. Через пару дней вернусь. У нас человек тридцать в Северной Европе. Если тебя интересуют квоты…
—На хуй квоты. Все гораздо серьезнее. Команчи устроили бучу на техасских нефтяных вышках. В Лондоне и Вене — забастовки. Риалтайм серьезно окрысился. Предлагают уже вывести нас отсюда.
—Что-что?— Райс насторожился.
—Что слышал. Сегодня пришло сообщение. Пишут, что вы, ребята, небрежно ведете операцию. Слишком велико загрязнение, слишком близкие отношения с местными. Сазерленд заварила тут с ними кашу, пока все не выяснилось. Она пыталась организовать масонов на мирное сопротивление и черт знает что еще.
—Вот говно!
Гребаные политики снова все просрали. Мало того что он жопу рвал, выводя производство на запланированные мощности, так теперь еще за ними подтирать придется. Райс сердито глянул на Моцарта.
—Вернемся к теме слишком близких отношений с местными. Что за «мы» такое? И на фига ты вообще звонишь мне?
—Просто пытаюсь помочь.— Моцарт побледнел.— Я теперь работаю в отделе связи…
—Для такой работы необходима грин-карта. Где, черт побери, ты ее достал?
—Ой, послушай, чувак… я должен идти. Возвращайся, ты нам нужен!— Моцарт заглянул через плечо Райсу.— Можешь взять с собою своего милого гида по эпохе, если хочешь. Но поторапливайся.
—Я… блин, хорошо,— растерялся Райс.
Автомобиль на воздушной подушке уверенно