Риск умереть уже меньше пятидесяти процентов, и я могу расслабиться.
214
Они едут, и Кассандра сквозь пелену образов и звуков слышит обрывки разговора:
— …я уверен, что ты больше ничего не придумаешь, Барон.
— Ты так считаешь? «Любопытство — порок», но антипоговорка вернее: «Любопытство — большое достоинство». Вот и все, Маркиз.
— Теперь я, — говорит Фетнат. — «Лучше маленькое, да свое, чем большое, да чужое». Неверно. «Лучше большое и свое, чем маленькое и чужое».
— «Кто платит долги — богатеет». Неверно. «Кто платит долги — беднеет».
— Моя очередь, я тоже знаю, — перебивает Герцогиня. — «В жизни всем всегда воздается по заслугам». Неверно. «В жизни редко кому воздается по заслугам».
— Да, поговорки часто призывают к смирению, — признает Орландо ван де Пютт.
Они опять играют в антипоговорки! Я ошибалась, это не пенсионеры, а дети. Я в школе, на перемене.
«Ситроен»-пикап добирается наконец до Северных ворот МГС, перед которыми выстроилась очередь медленно двигающихся и ревущих, словно стадо мамонтов, мусоровозов.
Странно, но, когда я слишком долго нахожусь вдалеке от Искушения, я испытываю нечто вроде тоски по дому.
Пикап петляет между мусорных гор, едет по «Елисейским Полям» и наконец останавливается у хижины Эсмеральды.
Ким Йе Бин берет Кассандру на руки и несет к дивану, на котором Фетнат осматривает девушку.
— Все нормально, несколько легких ушибов, — успокаивает сенегалец. — Она просто в шоке. Я ей настойку сделаю.
Эсмеральда видит, что Орландо продолжает сидеть в машине, навалившись на руль, и подходит к нему. Спереди на ткани его куртки проступает липкое пятно крови.
— Барону пуля попала в живот. Помогите мне его вытащить, он слишком тяжелый, я одна не справлюсь.
Шарль де Везле подбегает к машине. Вместе с Кимом они несут бывшего легионера в хижину Фетната, который знаком приказывает положить раненого на стол.
— Какой позор, — бурчит Орландо, морщась от боли. — Я тридцать лет от Калашниковых уходил, а тут меня достала баба, да еще пережившая аварию. Я не хочу так умереть. Только не от пули калибром шесть миллиметров, это стыд. Сделай что-нибудь, Фетнат!
Кассандра хочет дать легионеру свои часы, чтобы узнать, насколько опасно его положение, но вспоминает, что Пробабилис запрограммирован только на нее лично. Тогда девушка берет Орландо за руку, пытаясь настроиться с ним на одну волну. Ее пальцы должны играть роль антенн. Она чувствует, как уходят из легионера силы. Кровь продолжает литься из раны.
— Не волнуйся, Царевна, — говорит, морщась, Орландо. — Я, может быть, и стал неженкой, но складки жира заменяют мне бронежилет. Холестерин еще надежней, чем кевлар.
Фетнат тихо просит Эсмеральду нагреть воды и положить в кипяток ножницы и щипцы для стерилизации. Шарль де Везле садится рядом с Кассандрой:
— Ну а с тобой все хорошо?
— Как вы меня нашли?
— Я откуда угодно могу подключиться к Пробабилису. Я все время отслеживал твое местонахождение. Ким проник в компьютерную систему комиссариата. Мы узнали, что тебя увозят, определили номер машины. Трудней всего оказалось перехватить вас на местности.
— На этот раз мы решили не рисковать, поэтому украли новую машину, — объясняет Ким, следя за стерилизацией хирургических инструментов. — Заглохнуть прямо перед нападением было бы смешно.
Фетнат протягивает легионеру бутылку рома. Тот осушает ее тремя мощными глотками.
— Так, и под какой складкой находится пуля? — спрашивает африканский колдун в некотором замешательстве.
— В качестве подсказки сообщаю тебе, что под нижней складкой находится его половой член, — замечает Эсмеральда с видом знатока.
Она двумя руками поднимает валик жира, и все видят какую-то выпуклую бородавку с двумя маленькими узелками, являющимися, видимо, мошонкой. Затем Эсмеральда берется за следующий валик, и появляется пупок, чуть меньшего размера, чем половой член. Прямо над ним Кассандра замечает татуировку в виде орла, держащего в когтях змею.
Черт, этого не может быть. Эта эмблема…
Только один человек рассказывал мне о таком рисунке в таком месте.
Орландо — отец Шарлотты!
Эсмеральда приподнимает третью складку. Все видят наконец рану. Валик жира перестает давить на нее, и начинается обильное кровотечение. Фетнат направляет на пулевое отверстие свет настольной лампы и берет в руки лупу филателиста.
— Ты уже делал такое, Фетнат? — спрашивает Эсмеральда.
— Нет. Но у Барона тоже не было водительских прав, когда он отправился Кассандру спасать. Я не буду семь лет учиться на врача, прежде чем начать операцию, если ты об этом спрашивала, Герцогиня.
— Ну а как же ты справишься?
— Я — колдун-волоф. А магию белых видел в американских фильмах. Они заменят мне диплом спасателя.
— Дело делу учит, — не может не прокомментировать Ким.
— Или наоборот, — морщась, вздыхает Орландо.
Фетнат дезинфицирует рану остатками рома, затем запускает в нее еще горячие ножницы и начинает искать пулю. Орландо стискивает зубы, чтобы не кричать.
Кассандра чувствует, как ему больно. Она видит кипящую от крови рану, и в голову ей приходит нелепая мысль:
«Мы понимаем боль только тех, кто кричит и истекает кровью. Интересно, если устрицы вопили бы, когда открывают раковину, хрипели бы, когда их поливают лимонным соком, если бы из них хлестала ярко-красная кровь в тот момент, когда их жуют, смогли бы мы есть их живыми?»
Все сосредоточенно следят за ходом сенегальской операции.
— Как ты терпишь такую боль? — спрашивает Эсмеральда.
— Стараюсь не думать о ней. И ты, сделай милость, не напоминай, Герцогиня… хорошо?!
Орландо морщится, пот течет по его лицу, а Фетнат лихорадочно копошится в ране, пытаясь найти пулю.
— Вы ее видите? — спрашивает Шарль де Везле.
— Заткнитесь! — кричит Ким.
— Хочешь, теперь я поищу, — предлагает Эсмеральда. — В детстве мне всегда везло, мне чаще всех попадалась фасолинка в пироге с сюрпризом.
Но колдун-волоф не может возложить столь ответственное дело на кого-то другого. Он меняет инструменты, пользуясь то щипчиками для бровей, то отверткой, то пилкой для ногтей. Его лицо тоже покрыто испариной. Ким вытирает ему со лба капли пота, чтобы они не упали в зияющую рану, все больше напоминающую лазанью с желтыми и красными прослойками.
Наконец Фетнат торжествующе поднимает вверх щипчики для бровей с округлым кусочком свинца.
— Нашел! — объявляет он, показывая всем пулю.
И бросает ее в стаканчик из-под йогурта.
Он покрывает открытую рану слоем майонеза и кладет сверху несколько листьев крапивы. Эсмеральда хочет перевязать Орландо, но Фетнат просит бумагу и карандаш. Он быстро что-то пишет на бумаге и помещает ее между майонезной раной и листьями крапивы.
— Что ты написал, Виконт?
— Магическое заклинание. Оно послужит амулетом, и все быстрее заживет, если ты понимаешь, что я хочу сказать.
Нет, я совсем не понимаю…
— Он потерял сознание, — говорит Эсмеральда.
Все замечают, что Орландо действительно перестал шевелиться.
— Сердце еще бьется, — шепчет Кассандра, не отпускающая руку легионера.
Девушка просит всех уйти и ложится рядом с Орландо, крепко держа его за руку.
215
Я становлюсь им и вбираю в себя его боль.
Я становлюсь им и передаю ему свои жизненные силы.
Я всегда знала, что надо делать именно так. Вот истинное значение слова «эмпатия»: вобрать в себя чужую боль, почувствовать ее и победить.
Теперь мы стали с ним одним организмом, его ослабевшее тело соединилось с моим.
Я могу передать ему свою силу.
Я могу пойти еще дальше в слиянии и обмене силой. Я должна найти в памяти то время, когда я умела лечить.
В конце концов, я была врачом в прошлой жизни.
216
Кассандра воскрешает былые знания, позволяющие ей вспомнить об умении лечить. Но это еще не все. Она ищет подсказки в предыдущих жизнях.
Она находит на дне своей памяти опыт доисторического шамана, умевшего лечить людей странным способом — передачей энергии. Ее часы, отмечая замедление сердечного ритма, показывают: «Вероятность умереть в ближайшие пять секунд: 18 %». Затем: «25 %», «31 %». Но Кассандра не обращает на это внимания. Она знает, что за лечение приходится платить.
Она отдает Орландо все свои силы до полного изнеможения, пока ее глаза не закрываются сами собой.
217
Я хочу, чтобы он жил.
Я этого хочу.
Он спас мне жизнь, я спасу жизнь ему.
218
Она засыпает, не отпуская руки Викинга. Все стоят вокруг и молча на них смотрят.
219
— Пойдем со мной.
— Подожди, это я должна говорить, а не ты.
Обиженная Великая Жрица с треском захлопывает книгу. Кассандра тянет ее за тунику и ведет к дворцу царя Приама. В зале, украшенном мозаиками с изображением дельфинов, царица Гекуба и высшие государственные сановники разговаривают с греком в позолоченных доспехах.
— Что случилось? — спрашивает Приам. — Женщины, вы тревожите нас в неудачный момент. Наши враги отказываются от продолжения войны и дарят нам в знак примирения огромную статую коня. Мы одержали победу.
Грек с кудрявой бородой, в античном военном костюме, оказывается Филиппом Пападакисом, который заявляет:
— Все любят лошадей. Эта конная статуя пробудит в вас желание устраивать скачки, на которые вы будете продавать билеты. Все будут заключать пари, а угадавший победителя получит деньги. Спорящих всегда много, и лишь небольшая их часть что-то выигрывает. Доход от пари обогатит царскую казну.
— И сколько понадобится лошадей для таких скачек? — с интересом спрашивает троянский царь.
— Не больше двадцати. Победителями будут считаться три первые лошади. Их называют первой тройкой.