Ежедневные газеты освещали неожиданное наступление немцев, начавшееся двумя днями раньше, первые полосы пестрели броскими заголовками. «Война ведет против нас смертельную битву», – заявил генерал Гамелен. Фраза прозвучала напыщенно, а значит, успокоительно. Еще недавно события разворачивались в соответствии с прогнозами и предсказаниями, но внезапное наступление застало французов врасплох. Все удивились… Те, кто с пеной у рта утверждал, что война останется дипломатической, старались держаться незаметно. Журналисты наперебой утверждали: «Генеральный штаб владеет ситуацией…», «Голландия и Бельгия ожесточенно сопротивляются ордам рейха…», «Немцы остановлены перед бельгийскими линиями!..», «Беспокоиться не о чем…». Еще утром пресса уверяла читателей, что в Бельгии франко-британские силы «парализовали» продвижение врага, что жестокий удар агрессоров «приняли на себя союзные армии», а подошедшие французские части «взбодрили» защитников.
Звучало красиво, но никто не знал, как обстоят дела в действительности. Начиная с сентября на все лады звучало утверждение: «Решающим оружием этой войны будет информация», – французские газеты развернули массированную кампанию, призванную поддержать веру граждан в победу. То и дело упоминалось число сбитых немецких самолетов. Мальчишки на переменах играли в войну.
– Говорю вам – десять в день! – горячилась мадам Гено.
– По радио называли цифру тридцать, – возражал кто-то.
– А это что, по-вашему? – спрашивал мсье Лафорг, потрясая номером «Энтрансижан»[23], в котором речь шла о пятидесяти сбитых самолетах.
Никто не нашелся что ответить.
– Num nos adsentiri huic qui postremus locutus est decet?[24] – спросил директор с многозначительной улыбкой, смысла которой никто не уловил.
Заметив Луизу, беседующие отодвинулись, но не для того, чтобы дать ей место, а просто хотели оказаться подальше.
– Лично я ничего не понимаю, – призналась мадам Гено, – но война в любом случае мужское дело…
Ее тон был еще более ядовитым, чем обычно, бегающий взгляд предвещал одну из гадостей, на которые она была большая мастерица.
– А в мужские дела вмешиваются только женщины определенного сорта…
Луиза почувствовала на себе взгляды коллег. Положение спас колокол, возвестивший окончание перемены. Учителя разошлись по классам.
Обед в столовой оказался мучительным испытанием, и в конце дня Луиза решила поговорить с директором. Этому человеку без возраста еще восемь лет назад прочили скорый выход на пенсию. Когда-то он преподавал литературу и латынь, а потому был многословен, произносил цветистые фразы, которые редко договаривал до конца, так что понять его было трудновато. Из-за маленького роста он то и дело вставал на цыпочки и напоминал собеседнику бильбоке[25].
– Мне крайне неловко, мадемуазель Бельмонт, – сказал он, потирая ладони. – Вы ведь знаете, я не привык обращать внимание на досужие разговоры…
Луиза насторожилась. Наступила эпоха слухов, и один из них касался лично ее. Заметив смятение молодой женщины, директор распетушился:
– И уверяю вас, меня совершенно не смущают… эмансипированные женщины!
– Что происходит? – Луиза испугалась.
Простота вопроса поставила директора в тупик. Его нижняя губа задрожала, седая бородка затряслась, он все-таки боялся женщин. Отдышавшись, бедняга открыл ящик письменного стола и положил перед Луизой мятый номер «Пари-Суар» – его явно держал в руках не один человек.
ТРАГИЧЕСКОЕ САМОУБИЙСТВО В ОТЕЛЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ОКРУГА
Учительница, проститутка «по случаю», найдена голой на месте драмы.
Статья, явно написанная по горячим следам, изобиловала множеством неточностей, но в ней не было ни одной фамилии, и Луиза могла бы изобразить неведение, но так разнервничалась, что у нее даже руки задрожали.
– Газетчики развлекают неприхотливую публику всякой ерундой, мадемуазель Бельмонт. Sic transit gloria mundi[26].
Луиза посмотрела директору в глаза, поняв, что это не конец. Он протянул ей еще одну газету.
САМОУБИЙСТВО В ЧЕТЫРНАДЦАТОМ ОКРУГЕ: ТАЙНА РАСКРЫТА
Доктор Тирьон покончил с собой в обществе учительницы, за чьи прелести он щедро заплатил.
– Если вам нужен мой совет, мадемуазель, скажу следующее: Ne istam rem flocci feceris…[27]
Назавтра Луиза пришла в школу в угнетенном состоянии. Учительница музыки притворилась, что не заметила ее. Мадам Гено шипела Луизе вслед, когда та шла по коридору. Даже коротышка-директор не смел встретиться с ней взглядом. Она стала неприкасаемой. Все коллеги, как и судья Лепуатвен, считали ее шлюхой.
Вечером она остригла волосы короче обычного, утром, перед выходом из дома, впервые в жизни накрасилась, а на первой же перемене закурила сигарету.
Женщины демонстрировали осуждение, мужчины – интерес, и Луиза подумала: «Почему бы тебе не переспать с каждым, милочка?» Она насчитала двенадцать «объектов», хмыкнула – а что, вполне реально! – и вообразила, как отдается классному надзирателю в нетрадиционной позе, на столе, в своем классе. Неизвестно, что он почувствовал, но глаза опустил и покраснел.
Директор обнаружил разрушительное действие красной помады и подведенных глаз на группу половозрелых мужчин и произнес со вздохом сожаления:
– Quam humanum est! Quam tristitiam![28]
Луиза получила некоторое удовольствие, изображая продажную женщину, но почти сразу почувствовала себя еще более одинокой, чужой всем, опозоренной и выбросила сигареты.
Все стало иначе, как только изменилась военная ситуация.
Школу, как и всех парижан, охватили мучительные опасения. Вторжение в Бельгию подтвердило прогнозы армейских руководителей, но появление немцев в Арденнах противоречило предсказаниям. Новое наступление газеты комментировали по-разному, выражая тем самым всеобщую неуверенность. «Энтрансижан» напечатала на первой полосе статью под успокоительным заголовком «Немецкое наступление остановлено», а «Ле Пти Паризьен»[29] утверждала, что враги «подошли к Маасу, между Намюром и Мезьером». Ну и кому верить, скажите на милость?
Консьерж, скептик с желтушным цветом лица, задал риторический вопрос:
– Ну так откуда пойдут эти черти, из Бельгии или со стороны Арденн?!
Следующие дни ничего не прояснили. Журналистский разнобой раздражал и пугал. «Враг никоим образом не повредил наших главных линий обороны…» «Захватчики неуклонно продвигаются вперед…» Школа пребывала в смятении – людей пугала подступившая к порогу война, и этот первобытный страх не могли перебить даже волнующие разоблачения, приправленные утонченным ароматом разврата и запретного плода, связанные с Луизой.
Она все время спрашивала себя: «Что я тут делаю? Никто не желает общаться со мной, так, может, пора изменить жизнь? Но как? Мсье Жюль не в состоянии платить мне полную зарплату, а я умею делать две вещи – читать детям и подавать клиентам телячьи щечки под соусом. Остается надеяться на чудо. Как всем…»
В пятницу вечером Луиза вернулась домой без сил, бросила сумку на кухонный стол, подошла к окну и посмотрела на витрину «Маленькой Богемы». Вот бы мсье Жюль навестил ее сейчас… Она как наяву услышала его громогласные комментарии по поводу войны с немцами, которыми он «пользовал» клиентуру, улыбнулась и вдруг поняла, что жует, даже не сняв пальто. Что-то с ней не так.
Поступок доктора Тирьона, смысл которого так и остался для нее непостижимым, продолжал разрушать жизнь Луизы.
9
– Конечно…
У шестидесятилетнего начальника цензурного комитета было кукольное лицо с капризным изгибом губ, придававшим ему обиженно-расстроенный вид. Впрочем, обида была ни при чем: на этого человека давили усталость и груз ответственности. Управлять министерством, а это пятьсот пятьдесят цензоров, в большинстве своем – выпускники Эколь Нормаль, кандидаты наук, преподаватели, офицеры и дипломаты, – было очень непросто. Человек, попавший в отель «Континенталь», больше похожий на муравейник, чем на гостиницу, сразу понимал, что круги под глазами у этого человека появились не из-за сварливого характера супруги или превышения нормы принятого накануне горячительного.
– Мсье Сёдес[30], – задумчиво произнес он, – мы встречались несколько раз… Замечательная личность!
Сидевший напротив молодой человек почтительно кивнул. Его взгляд за толстыми стеклами круглых очков казался странно ускользающим, как у всех рассеянных людей. Чиновник часто видел подобное застенчивое и одновременно нетерпеливое выражение лица у интеллектуалов, занятых решением проблемы в какой-нибудь сложной дисциплине, например в восточных языках. На его столе лежало письмо из Французского института Дальнего Востока в Ханое, подписанное директором Жоржем Сёдесом, горячо рекомендовавшим своего ученика как человека серьезного и бесконечно ответственного.
– Вы говорите на вьетнамском и кхмерском…
Дезире степенно кивнул и добавил:
– Еще я прилично владею тайским и джарайи[31].
– Прекрасно, прекрасно…
Чиновник выглядел разочарованным.
– Проблема, молодой человек, не в Востоке, тут у нас все в порядке. Один преподаватель восточных языков – он теперь работает здесь – привел себе в помощь трех учеников. Так что в этом секторе полный комплект.
Дезире часто заморгал – да, он понимает, конечно, ничего не поделаешь…
– Проблема возникла с Турцией – у нас всего один специалист со знанием турецкого, и его забрало к себе Министерство промышленности и торговли.