В первые три дня июня здание начало пустеть, как предприятие, заявившее о банкротстве. Толчея на лестницах, столпотворение в больших залах и крики уступили место перешептываниям, приватным беседам, встревоженным лицам и уклончивым взглядам. Люди ходили по коридорам, как по палубам «Титаника», даже на пресс-конференциях стало меньше публики.
3 июня 1940 года самолеты люфтваффе разбомбили заводы «Рено» и «Ситроен». Парижское предместье[55] получило удар в самое сердце. Из ста погибших большинство оказались рабочими. Умы и души парижан были смущены. Немецкие асы не в первый раз «резвились» в парижском небе, но после Арденн, Фландрии, Бельгии, Соммы и Дюнкерка люди почувствовали себя загнанными.
Под прицелом оказались не другие, а они сами. Начался «воробьиный разлет»: сотни, тысячи парижан бежали на юг.
Войско цензоров поредело, и заместитель директора как никогда раньше нуждался в Дезире.
Черту под делом подвело странное происшествие.
Рано утром Дезире направлялся в «Континенталь» и вдруг остановился в нескольких десятках метров от входа, завороженный странным зрелищем. В центре круга, образованного во́ронами (не путайте этих величественных птиц с гладко-черным блестящим оперением с воро́нами!), находился голубь, черноголовые подпрыгивали и нападали на него, ведомые пернатой атаманшей. Борьба шла настолько неравная, что Дезире прогнал агрессоров, топнув ногой. Вороны отскочили, но недалеко и сразу вернулись, как только человек пошел прочь. Голубь вжимался в асфальт, вертел головой, но его судьба была предрешена.
Дезире сдался.
Это незначительное происшествие подействовало на него странным образом. Он не хотел и не мог присутствовать при церемонии умерщвления. У него сжалось сердце, он посмотрел на вращающуюся дверь отеля, но пошел не направо, а налево. К метро.
Больше его никто не видел.
Заместитель директора был потрясен исчезновением любимца. Для него война закончилась унизительным личным поражением.
23
Удача иногда поворачивается к человеку лицом: Луиза легко нашла эту женщину. В телефонном справочнике – она не сменила фамилию. Одна-единственная Анриетта Тирьон жила на авеню Мессины.
Все получилось просто, Луиза вошла в здание, спросила у консьержки этаж, поднялась, позвонила, Анриетта открыла дверь, узнала посетительницу и на мгновение прикрыла глаза. Не от раздражения или нетерпения, как ее мать, просто осознала, что неизбежное наконец-то случилось.
– Входите…
Голос звучал устало. Квартира, сравнительно небольшая, выходила на дальний конец парка Монсо. Почти все место в гостиной занимал кабинетный рояль с горой нот на крышке.
– Давайте пальто и проходите, а я заварю чай.
Садиться Луиза не стала.
Булькал чайник, звенела посуда. Ей показалось, что прошла целая вечность, наконец появилась Анриетта с подносом, села на привычное место. Луиза устроилась напротив.
– Что до вашего отца… – сказала она.
– Вы сказали следователю правду, мадемуазель Бельмонт?
– Конечно! Я…
– Раз так, можете не продолжать, я читала ваши показания.
Анриетта улыбнулась, желая успокоить гостью. Эта пятидесятилетняя женщина не очень заботилась о своей прическе, в ее волосах тут и там сверкала седина. Лицо у нее было одутловатое, руки – по-мужски широкие, «пианистские», под глазами лежали тени. Слово «показания» причинило боль Луизе, она почувствовала себя несчастной.
– Я виделась с вашей мамой.
Анриетта криво усмехнулась:
– Вот как… Получили аудиенцию у королевы-матери… Не спрашиваю, как прошел визит; очевидно, удался, иначе вы бы сюда не пришли.
– Она мне солгала.
Луиза спохватилась – она не хотела нападать на дочь доктора.
Анриетта притворилась изумленной, потом улыбнулась и сказала:
– Моя мать лжет как дышит.
Она красиво разлила чай, передала Луизе чашку. Эта женщина все делала методично, не переставая улыбаться, словно хотела убедить собеседницу, что бояться нечего, потому что внешность обманчива.
– Ну же, мадемуазель Бельмонт, расскажите, что вам известно обо всей этой истории.
И Луиза рассказала. Анриетта с интересом слушала, перебила всего один раз, когда услышала эпизод с архивариусом:
– Все ясно, вы его соблазнили.
Луиза покраснела.
Мадемуазель Тирьон налила себе еще чаю, не подумав предложить Луизе, а когда настал ее черед говорить, поставила чашку на блюдце и сцепила ладони в замок, словно ждала, что вот-вот зазвучит музыка и можно будет вздремнуть.
– Я хорошо помню вашу маму. Вам наверняка часто говорили, как сильно вы на нее похожи. Не уверена, что это так уж приятно слышать, если бы мне сказали нечто подобное… В появлении новой служанки в нашем доме не было ничего необычного. Удивляли ее молодость и неопытность, а еще то, что она задержалась на своей «должности». – Анриетта хмыкнула. – Моя мать увольняла горничных так же быстро, как нанимала, что было неприятно и неудобно. Вскоре после появления Жанны моя мать перестала с ней разговаривать. Совсем. Мне было тринадцать или четырнадцать лет, точно не помню, Жанне – восемнадцать, разница в возрасте небольшая, но… я знала, что эта девушка – любовница моего отца, и это отравляло атмосферу в доме. Представляю, какой униженной чувствовала себя мама! Знаете, на что это было похоже? На мину в коридоре. Честно говоря, мама не имела особых причин оскорбляться, у нее с самого начала была отдельная спальня. Она выполнила свой долг, родила меня и решила, что на этом с супружескими обязанностями покончено. Все связанное с сексом относилось ею на счет варварской натуры мужчин. Она не понимает, как этим могут интересоваться женщины (она многого не понимает), ее всегда больше заботило, верен ей муж или нет. Моя мать не имела права сетовать на связь отца с Жанной, а вот то, что отношения имели место под крышей нашего дома, было весьма удивительно. Мне неизвестна истинная причина, по которой отец спровоцировал подобную ситуацию. Наверное, родители ненавидели друг друга еще сильнее, чем я думала… В глубине души я восхищалась вашей матерью. Нужна незаурядная сила характера, чтобы месяц за месяцем выносить фальшь положения, оскорблявшего каждого участника этой истории. Вне семейного круга никто ничего не знал. Ни мой отец (опасавшийся за репутацию своей практики), ни моя мать (всегда относившаяся к своей чести как к драгоценностям Короны) не хотели, чтобы внебрачная связь стала известна всему Парижу. А через два года Жанна внезапно исчезла – незадолго до новогодних праздников, в тысяча девятьсот шестом. Я все прекрасно помню, к нам пришли гости, и прислуживала другая девушка. Под строгим надзором матери возобновился ежемесячный «балет» прислуги. Родители, чего давно не случалось, много разговаривали друг с другом. Часто вполголоса спорили, переругивались. Они как будто что-то замышляли. Мне было пятнадцать, я подслушивала под дверью, но мало что понимала. Еще через несколько месяцев отец объявил, что продал кабинет и мы переезжаем в Нёйи. На новом месте наша семья увеличилась на одного человека, появился ребенок, мальчик. Рауль. В квартале все восхищались благородством семьи, усыновившей сироту. Мать умело распространяла легенду, имевшую бешеный успех. «Мы относимся к привилегированному классу, значит должны помогать тем, кто слабее». Она произносила эти слова с застенчивой улыбкой мадонны, и мне всегда хотелось отхлестать ее по щекам. Как же она гордилась собой! Кабинет отца пользовался популярностью, буржуа, как известно, обожают «высокоморальных» сограждан. Мне никто ничего не объяснял. «Ты слишком молода и не поймешь…» – отвечала мать, если я задавала вопросы. Однажды, сама не понимаю почему, я сопоставила два факта: исчезновение Жанны и рождение этого ребенка. «Так-так-так, милая, что еще за глупости? – сказал мне отец, густо покраснев. – Рауль – твой сводный брат…»
Несколько минут Анриетта молча смотрела в пустоту.
– Мой отец был человек занятой, сначала он занимался мальчиком, но через несколько месяцев оказалось, что его воля слабее воли жены, моей матери. Доктор Тирьон оставил сына на ее попечение. Я быстро сообразила, что мать не согласилась взять ребенка в семью, она навязала отцу это решение. Моральный долг был ни при чем – она ненавидела Рауля. И могла превратить его жизнь в ад. Только представьте всю меру жестокости мадам Тирьон: усыновив сына своего мужа и горничной, она получила возможность наказать всех. Мой отец круглосуточно смотрел на плод утраченной любви. Вашу мать принудили отказаться от ребенка, и она не узнала, что он попал к унижавшей ее женщине. Рауль тоже был жертвой – с ним творили все, что только можно вообразить в страшном сне, желая наказать за появление на свет.
День клонился к концу, и комната погрузилась в полумрак. Рояль стал похож на эшафот, стопки нот – на ступени, печная труба словно бы маскировала нож гильотины.
– Давайте зажжем свет, – сказала Анриетта, встала, взяла поднос и ушла на кухню.
В гостиной зажглись лампы, и пугавшие Луизу тени рассеялись.
Хозяйка вернулась с бутылкой и двумя рюмками, разлила наливку:
– Сейчас мы выпьем, и вы все мне расскажете.
Луиза сделала глоток, закашлялась, положила ладонь на ямку на шее.
Анриетта, успевшая налить себе еще, пила, думая о чем-то своем.
– Мне было шестнадцать, рядом со мной жил маленький ребенок. Представляете, что это такое?
Луиза представляла.
У нее вдруг похолодели руки, она схватила рюмку, но удержалась – не выпила залпом.
Анриетта долила ей ликера, не забыв себя, и сразу продолжила печальное повествование:
– Он был очень красивый мальчик. Улыбчивый. Его кормилица, ужасная лентяйка, радовалась, что мне нравится с ним возиться: бо́льшую часть времени она проводила в саду, читала газеты и курила, а пеленки меняла редко, и он научился ходить с этим весившим чуть ли не тонну подгузником. По вечерам я посыпала ему кожу тальком и долго укачивала. Играла с ним, как с куклой, но любила по-настоящему, единственная в семье, и Рауль это чувствовал. Когда он подрос, расклад изменился. Королева-мать спустилась с Олимпа, чтобы «заняться» им, уволила кормилицу и начала нанимать нянек так же часто, как другую прислугу, каждый месяц. Для ребенка нет ничего хуже подобной чехарды, он теряет ориентиры, у него не формируются правильные привычки. Заботились о Рауле няньки, моя мать воспитывала и обучала – и делала это с упоением. Как же ей нравилась роль благородной наставницы! Она играла ее, мечтая, чтобы Рауль не преуспел. Она не давала ему ни передышки, ни пощады. Ни в чем. Кормила невкусной едой – из соображений «пищевой гигиены»! – и запрещал