Мсье Жюль широким жестом предоставил в распоряжение своей пассажирки салон «пежо». Он вознамерился провести ночь под днищем, что было, мягко говоря, смело, учитывая его комплекцию. Луиза тактично не интересовалась: «Ну как вы там?» – и чуть позже услышала доносившийся с обочины храп.
Мсье Жюль лежал на спине, сложив руки на толстом животе, и на секунду показался ей мертвым. На мгновение у Луизы сжалось сердце, и она снова подумала, как важен для нее этот толстяк.
Заднее сиденье оказалось недостаточно широким, она всю ночь боялась упасть, и ей снились акробатические кошмары, а справа и слева урчали моторы: многие не захотели останавливаться из страха, что их место в караване займет кто-то другой.
После импровизированного пикника Луиза развязала тесемки папки, которую отдала ей Анриетта Тирьон, и подосадовала, что в спешке забыла на кухонном столе фотографию младенца Рауля…
Все тридцать писем Жанны Бельмонт доктору Тирьону были короткими, на одну страничку. Первое датировалось 5 апреля 1905 года:
Любовь моя!
Я поклялась никогда вам не писать и ничем не беспокоить и вот нарушила оба обещания. Вы рассердитесь – и будете правы.
Я пишу, потому что не ответила на ваш вопрос. Помните, вы сказали, что я «замкнулась в молчании»? Правда в том, что вы по-прежнему производите на меня очень сильное впечатление. Страха нет – я не смогла бы любить человека, если бы он меня пугал, – но все, что вы говорите, ново и интересно, и мне остается только слушать. Я наслаждаюсь временем, которое мы проводим вместе, и после наших встреч чувствую себя как никогда живой.
Вчера, когда мы расставались, я совсем растерялась, но говорить об этом трудно, а писать и вовсе невозможно, поэтому закончу просьбой: воспринимайте мое молчание как признание в любви. Всегда.
Семнадцатилетняя Жанна без памяти влюбилась в человека много старше себя и, конечно, восхищалась им. Неглупая девушка с хорошим слогом, «читательница романов», по словам мсье Жюля, мечтательная, чистая и красивая, она тронула сердце сорокалетнего мужчины, покорила его.
Луизу потрясла страстность матери. Сама она не знала любовной лихорадки, но не завидовала Жанне, а восхищалась смелостью девушки, заранее знавшей, что надеяться ей не на что. Луиза влюблялась, но страстно – никогда, спала с мужчинами, но не знала высшей степени наслаждения. Жанна писала любовные письма, Луиза нет. О, послания эти были вполне банальны, но их запредельная искренность и готовность жертвовать собой поражали воображение. В июне 1905 года Жанна писала доктору:
Мой бесценный возлюбленный! Будьте эгоистом.
Берите, берите, берите, всегда берите. И пусть в моих вздохах вам слышатся слова «я вас люблю».
Луиза сложила письма в папку и завязала тесемки бантиком.
Жанна обращалась к доктору на «вы», он, скорее всего, говорил ей «ты», и Луиза не видела в этом ничего странного, такая манера не казалась ей неестественной.
Засыпая, она спрашивала себя, действительно ли доктор Тирьон любил ее мать.
Луиза и мсье Жюль совсем вымотались, как, впрочем, и все окружающие, измученные бесконечным сюрплясом[62] и страхом перед появлением немецких бомбардировщиков.
Всем хотелось привести себя в порядок, и многие женщины рискнули отправиться на поиски воды. Колодец, у которого, как в старину, обсуждались последние новости, нашелся на ближайшей к дороге ферме.
– Италия объявила Франции войну, – сказала одна женщина.
– Мерзавцы… – прошептала другая.
Никто не спросил: «Кто?» – и все тяжело замолчали. Небо над головой было чистым, но издалека доносился гул моторов.
– Италия – последняя капля… Только этого нам не хватало…
Женщины сменили тему, покорившись судьбе: сейчас им нужно было думать о семье, о детях. Освободится ли дорога? Где достать бензин? Яйца? Хлеб? Одной из них срочно требовалось переобуться: «В этих я далеко не уйду…» – объясняла она. «Ну, с ногами всегда проблема…» – бросила другая. Засмеялись все, даже пострадавшая.
Луиза вернулась к мсье Жюлю. Машин стало еще больше, а они, оказывается, осилили всего сорок километров. Осталось еще восемьдесят. Сколько времени потребуется – день, два, три?
– Знаю, знаю… – сказала Луиза.
– Что именно ты знаешь?
– Вы умираете от желания сказать: «Я был прав, затея с самого начала была дурацкая!»
– Когда я такое говорил?!
– Не говорили, но думали, а я произнесла вслух.
Мсье Жюль всплеснул руками, хлопнул себя по ляжкам… и промолчал, понимая, что Луиза злится не на него, а на себя, на обстоятельства, на жизнь…
– Нужно раздобыть бензин…
Об этом думали все, и никто не знал, как все устроить.
Дорога ожила. Грузовики, фургоны, автокары, трехколесные грузовые мотороллеры, двухколесные тележки, запряженные волами, тандемы, катафалки, машины «скорой помощи»… Зеркало французского гения… Все везли чемоданы, шляпные картонки, перины, тазы и лампы, птичьи клетки, железные сундуки, собачьи будки. Могло показаться, что Франция решила устроить распродажу подержанных вещей.
– Странно выглядит, – буркнул мсье Жюль, – а матрасы на багажниках – и вовсе идиотство…
Ресторатор подметил точно: матрасы «украшали» почти каждую крышу, как будто люди надеялись защититься ими от пуль или собирались ночевать под открытым небом.
Пешеходы и велосипедисты обгоняли автомобили, двигавшиеся рывками, водители чертыхались, каждому было до слез жалко сцепление и коробку передач. Кое-где жандармы, солдаты и добровольцы пытались наводить порядок, но хаос всегда оказывался сильнее.
Луиза вернулась к чтению писем.
– Почерк твоей матери… – сказал мсье Жюль, удивив Луизу. – Мало кто писал так красиво, как она. А еще Жанна была умница, не чета другим.
Он помолчал, тяжело вздохнул и продолжил:
– И руки у нее были золотые, все умела делать…
Мсье Жюль выключил зажигание. В случае чего он просто снимет машину с ручника, это же не кольцевые гонки.
В июле 1905-го Жанна написала доктору:
Мой дорогой!
Наверное, я гадкая особа. Ни одна приличная девушка не отправилась бы в отель на свидание с женатым мужчиной, ей даже подумать о таком было бы стыдно!.. А я радуюсь, словно на свете нет ничего слаще греха. Изумительно аморально!
– Ну так что, – спросил мсье Жюль, не в силах справиться с любопытством. – Нравилось ей жить в прислугах?
Луиза бросила на него недоумевающий взгляд: он никогда не говорил о Жанне Бельмонт подобным небрежно-неуважительным тоном.
– Пока не знаю, – ответила она.
– На каком ты сейчас месте?
Она могла бы дать ему письмо, пусть бы прочел сам, но не захотела, чувствуя, что это нечестно по отношению к матери.
Я отдала вам себя всю без остатка, но каждый раз чувствую, что отдаю еще и еще. Возможно ли такое?
Я действительно хочу умереть, вы знаете, что это не шутка. Мои слова вам не понравились, но они правдивы. Не печальтесь, я хочу уйти и унести с собой лучшее, что у меня есть, мою любовь к вам.
Когда я впервые заговорила об этом, вы прикрыли мне рот ладонью, не желая слушать. Я до сих пор чувствую ваши пальцы на губах, их вкус, запах, и так будет всегда.
У Луизы перехватило дыхание.
– Грустная история? – спросил мсье Жюль.
– История большой любви…
Она не знала, как объяснить, что чувствует.
– Ну конечно… Любовь…
Привычный насмешливый скептицизм на этот раз оскорбил чувства Луизы, и она сочла за лучшее не отвечать.
Во второй половине дня по шоссе проследовало несколько военных колонн, и движение, оставшись плотным, слегка ускорилось. Водители шли на обгон, чтобы не застрять и не плестись в хвосте у тех, кто только что стоял в среднем ряду.
Когда до Орлеана оставалось не больше тридцати километров, дорога замерла, как огромный питон, решивший вздремнуть, и мсье Жюль, все сильнее тревожившийся из-за бензина, повернул направо, на проселочную дорогу, где заметил ферму.
Со вчерашнего дня в воздухе что-то изменилось. Крестьянин хмурился, не слишком охотно позволил набрать воды из колодца, а за «допуск» в сарай запросил двадцать пять франков. «Я рискую…» – сказал он, не объяснив, чем именно…
33
В семь утра подвезли продовольствие для охраны и командного состава.
Заключенные смотрели из окон, как аннамиты разгружают машину, присланную из военного округа. Фернан опасался бунта и приказал подчиненным не есть «на виду», а для арестантов организовал «помывку». Маневр не удался – чистой горячей воды в баках хватило десятку арестантов, остальные отказались от побывавшей в употреблении воды.
– Лучше бы дали пожрать, – проворчал один из них.
Фернан притворился глухим.
Два часа спустя наконец появился грузовик с продуктами. Рацион оказался более чем скудным: буханка хлеба на двадцать пять человек, ложка сваренного накануне холодного клейкого риса каждому.
– Я бессилен, аджюдан-шеф, страна воюет! – раздраженно бросил капитан.
Ответить Фернан не успел – у него за спиной раздался вопль Борнье:
– Ты уже «отоварился», подонок!
Ловкач – это был журналист Доржевиль – выдал себя, побелев как полотно. На него набросились, повалили на землю и начали избивать, кто-то пришел на помощь, вмешались анархисты.
Фернану пришлось стрелять в воздух, но это не остудило горячие головы, и солдаты стали бить всех подряд по ребрам и затылкам. Кровь брызнула на пыльную землю, и группка самых отчаянных надвинулась на охранников, готовая перейти в рукопашную и драться, пусть даже голыми руками. Голод, как известно, не способствует здравомыслию…
– Примкнуть штыки! – крикнул Фернан.