В успевших испугаться солдатах сработал рефлекс, они сомкнули ряды и направили ружья на бунтовщиков. Противостояние продлилось несколько секунд, но Фернан вовремя скомандовал арестантам:
– К порядку! В колонну по двое! Бегом! В барак!
Товарищи подняли избитого журналиста и поволокли в здание.
Фернан ухватил Борнье за воротник и процедил сквозь зубы:
– Поведешь себя так еще раз, разжалую! Будешь стоять на часах, в будке!
Угроза была виртуальной, ничего подобного Фернан сделать не мог, но Борнье за двадцать три года дослужился до старшего капрала ценой нечеловеческих усилий и больше всего на свете боялся быть пониженным в звании и кончить жизнь дорожным регулировщиком.
Фернан отошел в сторону и закурил, нарушив один из строжайших запретов Алисы – «ни одной сигареты до полудня», – а сделав последнюю затяжку, отправился к капитану и доложил свой план.
– Ничего не хочу знать, аджюдан-шеф! – воскликнул Хауслер, что означало «Благословляю…».
Фернан собрал команду, выбрал самого предприимчивого, унтер-офицера по фамилии Фрекур, дал ему в помощь четырех солдат и двух жандармов и сообщил задание.
Рауль и Габриэль наблюдали, как маленькая группа покидает лагерь.
– Думаешь, они отправились на промысел? – спросил Габриэль.
Рауль отмахнулся от вопроса, указал пальцем на ограждение на северной стороне территории:
– Вон там можем попробовать выбраться.
Габриэль прищурился.
– Бежать придется очень быстро, но, если тревога затянется и мы успеем добраться до старого интендантства, будем визуально недосягаемы.
– А что потом? – спросил Габриэль.
Рауль сделал «страшное» лицо:
– Придется пожертвовать несколькими кусками мяса, другого выхода нет…
Измученный голодом, напуганный недавним столкновением, едва не перешедшим в побоище, Габриэль перестал мысленно сопротивляться идее побега, признав, что «дело пахнет керосином и пора смываться». Ситуация в лагере не улучшится, немцы вот-вот войдут в Париж… Часом раньше он поинтересовался у врача, не может ли он осмотреть парня с температурой, но тот даже ответить не успел – Борнье обрушился на Габриэля, потрясая ружьем:
– Доктор тебе понадобился, педрила гребаный?! Да я к тебе даже ветеринара на пушечный выстрел не подпустил бы! А вот укол в живот могу сделать. Штыком…
Габриэль не дал формального согласия бежать, но его рациональный ум уже подсчитывал шансы на успех. Они должны оказаться в нужном месте в нужное время. Им потребуется удача. И взаимопомощь, иначе через «колючку» не перебраться. В одиночку из этого лагеря не сбежать.
Через несколько минут после ухода группы к Фернану подошли два солдата, оба старослужащие.
– Немцы уже близко, мой командир, – сказал первый.
Ничего нового Фернан не услышал.
– Если все пойдет плохо, мы сами окажемся пленниками… такими же, как те, кого сторожим. Боши могут посадить нас вместе, и тогда начнутся проблемы… большие проблемы…
– Не запугивайте ни себя, ни меня, может, все образуется… – не слишком убежденно ответил Фернан.
– У нас нет пушек, мой командир, нет авиации. Кто защитит нас от бошей?
Ни один мускул не дрогнул на лице Фернана.
– Мы ждем указаний.
Что еще он мог сказать? Капитан Хауслер не отходил от телефона, ни с кем не желал общаться, на вопросы не отвечал.
Фернан понимал, что должен любой ценой снять напряжение, и организовал прогулки. Рауль и Габриэль медленно направились к северной стороне ограждения, но были немедленно остановлены солдатом, направившим на них ружье:
– А ну назад!
Этот приземистый человек с красным лицом, очевидно, очень страдал от жары, его, как и всех, мучил страх перед будущим, он мог в любой момент сорваться, и Рауль, просчитав бедолагу за три секунды, предложил ему сигарету.
– Решили отойти в сторонку, – начал объяснять он. – Не дай бог снова заварушка начнется. Обстановка накаляется…
Габриэль был ошеломлен верностью тона, который выбрал Ландрад, и тем, что у него нашлись сигареты.
Солдат покачал головой: ему не полагалось вот так запросто разговаривать с заключенными и уж тем более угощаться у них табаком, но искушение оказалось слишком велико. Он воровато оглянулся и схватил сигарету:
– Не откажусь… Оставлю на вечер…
Рауль кивнул – мол, понимаю, – закурил и спросил:
– Не слышал, что будет дальше?
– Мы серьезно влипли. Боши подходят, а приказов никто не отдает…
Словно подтверждая его слова, над лагерем пролетел самолет-разведчик. Они проводили его взглядами.
– Да-а… – протянул Рауль. – Дело плохо, это точно.
Охранник молча согласился, потом сказал – почти просительным тоном:
– Идите к баракам, парни, не вынуждайте меня…
Рауль с Габриэлем дружно подняли руки, выставив вперед ладони: «Конечно, о чем речь…»
Сразу после трех вернулась группа Фрекура, и он доложился Фернану, стараясь говорить максимально тихо.
Аджюдан-шеф молча кивал; дослушав, отправился в барак, позвал Борнье (чтобы не оставлять его без присмотра), свистнул Фрекуру, реквизировал единственный имевшийся в лагере грузовик и поехал к ближайшей ферме, находившейся близ Лакруа-Сен-Жак. С чего-то ведь нужно начинать…
Когда машина въехала во двор, он все еще не знал, как взяться за дело.
34
Мсье Жюль не был самым терпеливым человеком на свете, и от этой черты его характера часто страдали посетители ресторана. Две ночи вне дома, одна из которых на соломе, нрав толстяка не улучшили. Крестьянин, пустивший их на ночлег, неосмотрительно запросил с Луизы два франка за ведро воды, когда она захотела привести себя в порядок. Мсье Жюль тяжелой походкой направился к нему, сметая на своем пути сына хозяина и его собак. Скотник, вздумавший наставить на него вилы, получил такую оплеуху, что отлетел назад и едва не обломал быку рога. Ресторатор поймал наглеца за воротник и двумя пальцами так сильно надавил ему на кадык, что он побагровел и рухнул на колени в пыль, задыхаясь и выпучив глаза.
– Я плохо расслышал, дружок, повтори-ка, сколько ты просишь за воду…
Несчастный молотил руками по воздуху, но сказать ничего не мог.
– Не слышу… – Мсье Жюль приставил ладонь к уху. – Сколько-сколько?
Подбежавшая Луиза спокойно положила руку на плечо своему вспыльчивому другу, и он мгновенно остыл, отпустил бедолагу, и тот обмяк, как мешок с сеном. Никто не укорил парижанина за несдержанность, все притворились, что смотрят в другую сторону и заняты очень важными делами.
– Возьми свое ведро, девочка, думаю, теперь цена нас устроит.
Луиза мылась ледяной водой в углу стойла и размышляла о странном поведении хозяина «Маленькой Богемы», сторожившего дверь снаружи, чтобы никто на нее не покусился. На ее памяти мсье Жюль впервые повел себя так агрессивно.
Выйдя, она увидела его рядом с трактором, он разговаривал с фермером.
– Больше дать не могу, – извинялся тот, заливая бензин в канистру. – Мне ведь еще работать.
Мсье Жюль кивал – давай, лей, ну еще немного, еще… Стоп! Он завернул крышку, подхватил добычу и, не поблагодарив, пошел навстречу Луизе.
– Думаю, до Орлеана доедем… Может, даже останется.
Осталось, хотя их «Пежо-90s» и был подобен ненасытной утробе.
На час или два дорога стала свободнее, поток машин двигался рывками, но все-таки двигался; никто не поручился бы за успех почти безнадежного дела, но повернувших назад не было, вот и они «не сошли с дистанции».
Луиза открыла заветную папку.
– Снова эти письма… – недовольно проворчал ресторатор и тут же задел колесо двуколки. Останавливаться он не стал. «На войне как на войне», – то и дело повторял толстяк, не обращая внимания на многочисленные потравы. Задний бампер они потеряли еще на выезде из Парижа, переднюю фару – перед въездом в Этамп, поворотник – через двадцать километров. Ямы, рытвины, бугры и колдобины доставляли им много неприятностей, так что машина имела потрепанно-боевой вид.
18 декабря 1905 г.
Мой бесценный!
Зачем было ждать до последнего? Почему вы не сказали мне раньше, хотели наказать? За что? Я за секунду стала вдовой и сиротой на две долгие недели: вы оповестили меня и сразу уезжаете… Лучше бы ударили кинжалом! Да, вы поцеловали меня, прижали к себе, но не так, как обычно, вы не ласкали, а… извинялись! Я снова спрашиваю: за что? Я ничего от вас не требую, мой дорогой! Конечно, вы можете уехать, вы имеете право делать все, что захотите! Но, сообщив об отъезде подобным образом, вы как будто покинули меня дважды. Бессмысленная жестокость… Что я сделала не так? Зачем было говорить, что вопрос решился внезапно, накануне? Вряд ли вы закрыли кабинет, никого не предупредив… Почему вы лжете, я вам не жена, а любовница, нам не лгут!
Ответ известен. Вы знали, какую боль причините мне, ведь так? Поклянитесь, что это так, что все дело в любви!
– Надо же! – фыркнул мсье Жюль. – Не знаю, любила она своего докторишку или нет, но сочинять письма ей точно нравилось!
Луиза искоса взглянула на толстяка, он даже головы не повернул – вел машину, вцепившись в руль обеими руками и глядя вперед.
– Вы правы. Очень любила.
Мсье Жюль дернул шеей:
– Тебе виднее. Называй, как хочешь. По мне, так…
Когда вы далеко, я считаю дни и часы, не знаю, как выдержу две недели без вас! Что прикажете мне делать?
Время в ваше отсутствие кажется пустыней, я кручусь, верчусь и чувствую себя опустошенной.
Хочется разгрести снег во дворе, вырыть яму, залезть в нее, как в берлогу, впасть в спячку и дождаться вашего возвращения. Проснуться в тот момент, когда вы ляжете рядом. Мне нужно спрятаться, чтобы выплакаться.
Все мои слезы будут о вас.
Они добрались до места, когда часы на церкви Сен-Патерн пробили десять.
Орлеан напоминал огромную ярмарку. Усталость и отчаяние отравили воздух, целые семьи не знали, куда приткнуться, монахини сновали по улицам бесшумно, как мыши, городская администрация была завалена работой и не знала, за что хвататься в первую очередь. Всех волновали три вещи: где достать еду, где заночевать и куда идти дальше.