– Вам не кажется, что это немного… – рискнула спросить Алиса.
– Немного что?
– Нечестиво…
– Нечестиво?! Перестаньте, Алиса, добрые монахи расстались с телесной оболочкой и удобрили ею землю, так с чего бы им отказывать в гостеприимстве голодным? Разве не сказано в Писании: «Из взгляда Твоего сотворишь Ты свет, из Сердца – надежду, из Тела – сад Господень!»
– Откуда это? – спросила Алиса.
– Из Книги пророка Иезекииля.
В тот момент она не стала спорить, но твердо вознамерилась наставить святого отца на путь истинный. Медсестры у них не было, и она взяла на себя медицинские и санитарные заботы. К счастью, тяжелобольных детей и умирающих стариков не было, но здоровье всех беженцев оставляло желать лучшего: голод и лишения нанесли людям непоправимый ущерб.
Она решила заняться делом, но сердце вдруг забилось так часто, как будто готовилось выскочить из груди и взорваться.
Алиса опустила голову, не желая, чтобы окружающие заметили ее состояние. Ей было стыдно жаловаться: разлученные ужасами войны семьи, сорванные с насиженных мест люди, священник, взваливший на себя непосильный труд ради сирых и гонимых, явно страдали сильнее, но держались, значит привлекать внимание к себе просто неприлично.
Она подумала о Фернане, как делала всегда в трудные минуты, душа затосковала по любимому человеку.
Прошло несколько секунд, сердце успокоилось, и она медленно пошла к священнику.
– Отец, это неразумно! Принимая новых беженцев, мы подвергаем опасности весь лагерь…
– Ну-ну, дорогая, не стоит так нервничать! Во-первых, здесь нет беженцев, мы помогаем людям, оказавшимся в опасности. Эта часовня – не центр приема, а дом Бога, чувствуете разницу? Здесь не выбирают между одними и другими. Сортирует Господь, мы раскрываем объятия.
– Отец Дезире! Ваши чада Господни в большинстве своем больны, голодны и духовно опустошены! Они много недель не видели мяса! Вы не знаете, сможете ли спасти этих людей, но рискуете их жизнями, давая приют все новым и новым беженцам! Разве Всевышний этого хочет?
Отец Дезире застыл на месте. Он стоял, глядя в землю, терзаемый тяжкими мыслями, его вмиг побледневшее, осунувшееся лицо выражало смятение.
– Знаю, Алиса. Вы правы…
Голос священника дрогнул, и она испугалась. Вдруг он заплачет, что ей тогда делать?
– Я все время спрашиваю себя, зачем Господь выгнал миллионы людей на дороги изгнания. Чем мы прогневили Его, какую ошибку совершили? Никогда еще пути Господни не казались мне настолько неисповедимыми… Я молился и увидел свет. Оглянитесь вокруг, сестра, и скажите, что видите. Во многих из нас поражение страны разбудило самые низкие инстинкты, самый черный эгоизм, самые алчные побуждения. Но в других проснулось желание помогать, любить ближнего, проявлять солидарность. Господь велит нам: «Выберите правильную сторону…» С кем вы окажетесь? С теми, кто уйдет в себя, закроет на замок дверь дома своего и сердце свое, не пустит на порог обездоленных? Или вам ближе те, кто раскрывает объятия не вопреки трудностям, но благодаря им? Перед лицом эгоизма, страха перед нуждой, привычки думать лишь о себе мы сильны человеческим достоинством и взаимопомощью, понимаете? Мы должны быть едины в доме Господа нашего!
В Алисе чувства часто оказывались сильнее разума, и она кивнула – понимаю…
– И помните: «Не считайте ни трудов своих, ни горестей, ибо дом Господа есть прибежище, где сердце только то и делает, что отдает».
Дезире обожал сочинять «цитаты» из Священного Писания, выходило по-разному, но этой маленькой сценой он остался доволен. С каждым днем его персонаж уточнялся и возвеличивался. Если война не закончится, через два месяца он станет кандидатом на канонизацию.
Дезире взял Алису за руку, и они медленно продолжили взбираться наверх. Алисе хотелось что-нибудь сказать, но она не находила слов.
Они остановились, когда их глазам открылся вид на часовню, кладбище, сад и прилегающий к нему луг, на котором были разбиты палатки, стояли жаровни и каменная печь, сооруженная работником с соседней фермы. В этой печи один из беженцев, брюссельский булочник, пек галеты и множество круглых пирогов с овощной начинкой. Справа от печи, под брезентовым тентом, располагался «кабинет» отца Дезире. На электрическом столбе висел детекторный приемник, из которого священник узнавал последние новости о военных действиях.
«Он прав», – подумала Алиса. Глядя на то, что за десять дней удалось сотворить двадцатипятилетнему священнику, движимому лучезарной верой, она понимала: ничто и никто не сумеет его остановить.
– Вот и скажите мне, сестра, разве мы не справляемся? – спросил Дезире, сияя улыбкой.
Алиса кивнула. Бесполезно приводить этому человеку аргументы, он побеждает в любом споре.
Они пересекли двор и вошли в часовню.
Постельного белья катастрофически не хватало, и Дезире убедил директора завода в Лоррисе подарить центру метры джутового полотна. Из него шили большие мешки, набивали их соломой, и за одну-две ночи они превращались во вполне пристойные матрасы.
Стоило Дезире появиться в часовне, и его окружали люди. Матери пытались поцеловать ему руку («Бросьте, бросьте, – со смехом восклицал он, – оставьте это для папы!»), мужчины почтительно крестились. Для всех беженцев, привлеченных слухом о «святом из часовни в Беро», он был спасителем. Все видели его в сиянии славы. «Не я вас спасаю, но Господь! Ему возносите хвалу!» Большинство несчастных, перепуганных, голодных он утешил, успокоил и накормил, всем подарил надежду, и они снова уверовали в Небеса.
Дезире занимался воистину своим делом. Каждый новый день бросал ему вызов, его воображению было где разгуляться. Он, никогда не веривший в Бога, был в восторге от новой роли спасителя и в мирное время мог бы стать очень даже неплохим духовным вождем. Война надела на него сутану, и он усмотрел в этом если не знамение, то приглашение.
Сутана принадлежала священнику, убитому пулей на узкой сельской дороге близ Арневиля.
Дезире наткнулся на тело и взволновался, вспомнив сцену с воронами и голубем у «Континенталя». Было ли поспешное бегство из Парижа вызвано раскаянием, сожалел ли он, что активно участвовал в обмане и дезинформации французов? Могло ли так случиться, что он впервые в жизни пожалел о роли, которую играл? Откуда взялось нынешнее великодушие Дезире, уж не из желания ли искупить вечное природное стремление главенствовать? Мы, конечно же, никогда этого не узнаем. Дезире принял решение не задумываясь: он оттащил тело в канаву, переоделся в сутану, взял чемодан священника и пошел по дороге, с каждым шагом все больше вживаясь в образ и проникаясь новым призванием. Километр спустя Дезире стал священником.
Он особенно гордился придумкой насчет Библии. Идею ему подал растерянный солдат, сидевший на каменной тумбе и не понимавший, что делать, куда деваться. Тренировки ради Дезире ободрил бродягу, а заодно стянул у него пистолет. Выдумка, противоречившая всем законам физики, никого не удивляла, потому что всем хотелось поверить в чудо.
На часовню Беро он набрел случайно, в поисках воды, чтобы напиться. Там уже находились две семьи из Люксембурга, утратившие все иллюзии и потерявшие по дороге то малое, что удалось захватить из дома. Повсюду, где они останавливались, их считали чужаками. Немцы наступали, солидарность между французами таяла, люди становились черствее, думали только о себе, эгоизм возобладал над всем остальным, и «чужаки» почувствовали это первыми. Когда один бельгиец попросил стакан воды, ему ответили: «А ты помолись о дожде!»
Люксембуржцы приняли Дезире за местного священника, и он не стал их разубеждать.
«Добро пожаловать в дом Господа! – сказал он, раскрыв им объятия. – Вы здесь у себя…»
Так он обрел приход и превратился в кюре[63].
Все новые и новые беженцы искали пристанища в часовне. Французские семьи этого места избегали, относились к нему как к гетто. Чем больше становилось людей и проблем, тем быстрее Дезире вживался в новую роль. Узурпаторы обожают изображать исповедников…
Он не пробыл в часовне и недели, когда появилась Алиса. В Вильнёве она сразу услышала рассказ о здешнем Чуде и теперь взирала на него со слезами на глазах. Дезире подошел ближе, и она упала на колени, опустив глаза долу. Он возложил руку ей на голову – легкую, теплую, почти ласкающую.
«Спасибо, что пришли, дочь моя».
Он помог ей подняться.
«Господь привел вас к нам, потому что мы нуждались в вашем присутствии, любви и горении души».
Они вместе пошли навстречу вновь прибывшим, но Дезире успел наклониться к Алисе и произнес, тихо и нежно:
– Дочь моя, ваше сердце полно любви к Иисусу, но поберегите себя, не перенапрягайтесь…
37
Земля в гравьерском лагере вздрагивала всякий раз, когда на вокзал падала немецкая бомба.
Рауль и Габриэль выжидали, когда все рухнут «мордой в землю», чтобы рвануть к старому интендантству, и тут стоявший посреди двора аджюдан-шеф гаркнул что было сил:
– По баракам!
Бомбы падали все кучнее, солдаты и жандармы перегруппировались, взяли ружья на изготовку и начали теснить арестантов.
Немедленно началась паника. Люди понимали, что могут оказаться под развалинами, каждому казалось, что его толкают в бездонный колодец, откуда он никогда не выберется и останется спать вечным сном в вонючей могиле.
Трассирующие пули чиркали по воздуху, летчики сбрасывали бомбы все ближе к лагерю, а заключенные готовы были оказать сопротивление солдатам. Фернан одновременно с Раулем увидел, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Казалось, что аджюдан-шеф понял: Ландрад готовится сбежать.
Паника, охватившая охранников и заключенных, была его последним шансом осуществить задуманное.
Одно короткое мгновение офицер и дезертир смотрели друг на друга поверх толпы, готовой впасть в безумие.
Борнье выхватил пистолет и выстрелил.