Наэлектризованная страхом, она перешагнула через убитую женщину в голубом платье, пересекла обочину.
Дети кричали, самолеты заходили на следующий круг.
Луиза бежала по полю, что было сил толкая перед собой тележку.
39
– Credo um disea pater desirum, pater factorum, terra sinenare coelis et terrae dominum batesteri peccatum morto ventua maria et filii…
Как же он это любил!
Дезире ввязался в очередную авантюру, не зная не то что сло́ва – одного слога на латыни, в церкви бывал крайне редко и не очень представлял, что там положено делать, а потому импровизировал. Служил мессы на свой лад, проповеди читал на языке, весьма отдаленно напоминающем латынь, добавляя то и дело фразу, в которой был уверен: In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti[67]. Паства радостно отвечала «Аминь!».
Алиса первой заметила неканоничность текста и ритуала:
– Эта месса сбивает с толку… Она какая-то странная…
Отец Дезире осторожно снял ризу, найденную в чемодане погибшего священника, которого похоронил в своей одежде, и ответил после долгой паузы:
– Да, Игнацианская литургия…
Алиса призналась, что ничего не знает об этом типе службы, но не успокоилась:
– А это латынь?
Отец Дезире одарил ее доброй улыбкой и объяснил: да, она восходит к ордену Святого Игнация, практиковавшего эту форму религиозной службы, «предшествовавшую второму Константинопольскому собору».
– Нашу латынь можно смело назвать первородной. Она максимально близка к Господу!
Видя замешательство Алисы («Не знаешь, как себя вести, отец, когда сидеть, вставать, опускаться на колени, отвечать, петь…»), он счел нужным успокоить ее: «Это простая и строгая литургия, дочь моя. Когда я складываю руки вот так, верующие встают, а так – садятся. В игнацианском ритуале прихожане не поют, это делает для них священник».
Алиса передала объяснения остальным, и больше никто не удивлялся.
– …Quid separam homines decidum salute medicare sacrum foram sanctus et proper nostrum salute virgine…
За несколько дней прибыло много беженцев, так что пришлось занять хоры и служить в апсиде[68]. Народу приходило – не протолкнуться. Дезире имел бешеный успех, хотя многие не попадали внутрь и слушали проповедь через открытые окна и дыры в витражах.
Днем, если позволяла погода, Дезире переносил действо на улицу. Дети сражались за право прислуживать, потому что он вел себя с ними по-приятельски, подмигивал, улыбался.
– Confiteor baptismum in prosopatis vitam seculi nostrum et remissionem peccare in expect silentium. Amen.
– Аминь!
Дезире всего себя отдавал заботам о пастве, и его печалило, что на любимейшее занятие – испове́дание – остается очень мало времени. Он потрясался количеству грехов, в которых каялись люди, ставшие жертвами войны. Дезире отпускал их легко и великодушно, поэтому все хотели открыть ему душу.
– Отец…
Филипп, толстый, как бочка, бельгиец, разговаривал фальцетом, и его подозревали в бисексуальности, потому что компанию ему составляли совершенно неотличимые друг от друга сестры-близняшки. До войны он был электриком и довел до совершенства детекторный приемник кюре, так что теперь тот был информирован о текущем положении лучше Генерального штаба.
– Уже семь…
Отец Дезире поднял голову от работы (он шил спальники для «новобранцев» и слушал диктора, подтвердившего, что немцы взяли Шалон-сюр-Марн и Сен-Валери-ан-Ко).
– Едемте!
Два-три раза в неделю он отправлялся в префектуру Монтаржи на военном грузовике, который бросили с пустыми баками в нескольких километрах от часовни. Отец Дезире достал горючее, «репатриировал» машину, снял брезент и водрузил в кузов большое распятие, сорвавшееся со стены часовни во время грозы.
«Теперь Христос прокладывает нам путь…» – говорил он.
За «Божьим автомобилем» тянулся шлейф белого дыма, и окружающим казалось, что распятого Спасителя сопровождает сонм ангелов. Когда кюре въезжал в Монтаржи, прохожие благочестиво крестились.
К супрефекту Луазо Дезире вошел без доклада, тем более что сообщать о его появлении было некому. Из всей администрации остался тихий Жорж Луазо, решивший не покидать свой пост до тех пор, пока его не заставят силой.
– Знаю, отец мой, я все знаю!
– А если знаете, сын мой, что же тогда делаете?
Отец Дезире с неистовой энергией требовал от чиновника, чтобы тот зарегистрировал беженцев, проживающих в часовне Беро, ведь тогда они имели бы гражданские права, равные с французами. В этом случае администрация в обязательном порядке выдавала бы ему субсидии на содержание этой паствы и выделила бы в помощь врача или медсестру.
– Больше никого нет…
– Неправда, вы ведь здесь, и Иисус будет вам благодарен.
– Значит, Он с нами?
Супрефект охотно шутил с отцом Дезире, это отвлекало его от утомительных занятий. Он командовал оставшимися клерками, и они вместе помогали беженцам, прибывавшим в департамент, мобилизовывали жандармерию, социальные службы и больницы.
Дезире улыбнулся:
– У меня появилась идея.
– Господи спаси и помилуй!
– И не говорите!
– Слушаю вас.
– Раз вы занимаетесь лишь безнадежными случаями и никогда не посещаете нас, потому что мы худо-бедно справляемся сами, не дать ли мне дюжине беженцев умереть от голода?
– Дюжины будет недостаточно…
– Скажите, скольких мне уморить?
– Уж точно не меньше двадцати, отец.
– Кого предпочитаете, женщин и детей?
– Окажите любезность…
Оба улыбались, ведь они занимались одним и тем же делом – затыкали проделанные войной бреши. Подобный шутливый диалог был их маленьким ритуалом, потом они переходили к серьезным вещам. Дезире никогда не уходил из кабинета с пустыми руками. Один раз он получил несколько канистр с бензином, в другой – разрешение забрать оборудование из школьной столовой.
– Мне необходим помощник по медицинской части.
Луазо скрывал от священника, что в его распоряжении все еще находятся несколько медсестер, но ситуация осложнялась, и он понял: придется отправиться туда и посмотреть что к чему.
– Я пришлю к вам медсестру.
– Нет.
– Что значит – нет?
– Не пришлете, потому что я увезу ее с собой немедленно.
– Договорились, но при одном условии: я знаю, что вы никогда не отпустите бедняжку добровольно, поэтому приеду и самолично заберу ее. Например, во вторник. В десять утра.
– А людей зарегистрируете?
– Увидим…
– Зарегистрируете?
Супрефект устал и сдался:
– Да.
– Аллилуйя! В благодарность я отслужу мессу, мсье Луазо. Согласны?
– Да…
Чиновник и впрямь утомился от общения с отцом Дезире…
Медсестра оказалась одной из Дочерей милосердия[69], молодой женщиной со строгим бледным лицом.
Она протянула Филиппу тонкую белую ладонь и представилась:
– Сестра Сесиль.
Бельгиец на мгновение растерялся, но сразу взял себя в руки, почтительно поклонился и поставил в кузов ее коробки и чемодан.
На обратном пути грузовик заезжал на соседние фермы, где священник «отбирал» у хозяев все, что мог: обитателей часовни следовало кормить и согревать. На огороде он спрашивал: «Что это там, помидоры?» Обследовал подвалы и не стеснялся задать вопрос: «У вас столько картошки, что вы и осаду выдержите, может, уступите половину из любви к Господу?»
– Это настоящее вымогательство! – возмутилась Алиса, впервые участвовавшая в рейде.
– Вовсе нет! Вы разве не видите, как счастливы эти люди?
В Валь-де-Лож отец Дезире приветственно помахал Сиприену Пуаре, работавшему в поле. Рядом щипал траву теленок.
– Прижмитесь к обочине! – крикнул отец Дезире, и Филипп затормозил: дорогу заняла бесконечная колонна военных машин.
– Если это французская армия, объясните мне, почему она направляется в ту сторону? – заметил священник. – Разве немцы не там?
Монахиня улыбнулась. Все утро в кабинете супрефекта говорили о том, что Седьмая армия отходит к Луаре. Очевидно, эти грузовики – авангард отступающих…
– Куда они едут? – спросил Дезире.
– Полагаю, в Монсьен, но я не уверена…
Пропустив колонну, они свернули на длинную грунтовку, ведущую к ферме Пуаре, где стояли всего два дома. В них жили нелюдимый Сиприен и его мать Леонтина. Они давно были в ссоре, не разговаривали, смотрели каждый из своего окна и мысленно поносили друг друга.
Грузовик заехал во двор, и отец Дезире спрыгнул на землю, чтобы оглядеться. Сестра Сесиль присоединилась к нему одновременно с мамашей Пуаре.
– Добрый день, дочь моя, – сказал священник.
Леонтина кивнула. Кюре в черной сутане и монахиню в белых одеждах она восприняла как делегацию от Всевышнего.
– Я приехал за прицепом, можете сказать, где он?
– Прицеп? Зачем он вам, святой отец?
– Чтобы погрузить в него теленка.
Леонтина сделалась белой, как мел, и Дезире поспешил объяснить, что Сиприен только что подарил теленка часовне Беро.
– Теленок мой! – запротестовала Леонтина.
– А Сиприен утверждает, обратное…
– Он много чего утверждает!
– Не стоит так волноваться, я все понял, матушка. Сиприен подарил теленка Господу, вы забираете его назад… Дело ваше…
Дезире повернулся и пошел к грузовику.
– Подождите, отец! – Леонтина указала рукой на птичий двор (он принадлежал сыну). – Раз он отдает теленка, от меня примите в дар кур и уток.
Сиприен собственноручно завел теленка в прицеп.
40
Вокруг Габриэля собралось человек пять заключенных. Через щель между рамой и стеклом они наблюдали за происходящим во дворе. Все выглядели измученными бессонной ночью. Доржевилю было плохо, он то и дело вскрикивал от боли, и тогда кто-нибудь из анархистов или коммунистов рявкал: «Сдохни, падаль!»