Для Фернана и его людей все и вправду закончилось.
Как только капитан Хауслер подтвердил, что миссия считается выполненной, Фернан пригласил всех к палатке, которую уже разбирали солдаты, жал руки, спрашивал, кто куда собирается. Одни решили ехать в столицу, другие выбирали путь на юг, но никто не собирался возвращаться на службу, тем более что единственный командир сказал: «Пока, ребята, увидимся, и удачи всем!»
Он отвел в сторону старшего капрала Борнье:
– Насчет приказа убить заключенного… Это было грязное дело…
Борнье потупился.
– Забавно получается, – продолжил Фернан, – когда ты выполняешь приказы, часто бываешь полным кретином, а если требуется проявить инициативу, вдруг отлично справляешься…
Борнье благодарно улыбнулся.
Фернан дружески похлопал его по плечу, повесил на плечо вещмешок и отправился в путь.
Он чувствовал себя грязным. О нет, не в метафорическом, а в прямом смысле слова, потому что два дня не мылся по-человечески и от него воняло, как от медведя. Ничего, выйдет к Луаре, найдет укромное место и искупается. Фернан спустился по тропинке к воде, достал припасенное мыло, снял рубашку, ботинки с носками и закатал до колен брюки.
Луара величественно текла между холмами, и этот мирный пейзаж утешал душу.
К пяти вечера Фернан добрался до Сен-Реми-сюр-Луар. Накануне супрефект Луазо уехал из Монтаржи с инспекцией, результат которой оказался удручающим. Пообщавшись на местах скопления беженцев со смертельно усталыми чиновниками, он реквизировал муниципальный гараж, нашел столы, опустошил школьные запасы бумаги (карандашей не нашлось) и «вселил» туда социальные службы.
Фернан хотел было предложить свои услуги, но передумал. По мере приближения к часовне Беро его сомнения и тревоги таяли, а думать он мог только об Алисе. Все-таки человек – странное существо: несколько дней назад он готов был угнать грузовик и помчаться к жене, а сегодня зачем-то затеял мытье, как будто оттягивал минуту встречи…
В мешке, поверх кучи стофранковых купюр, лежала «Тысяча и одна ночь».
51
Рауль Ландрад сильно осложнил себе задачу, решив толкать, а не тащить мыльную тележку. Она все время виляла, он изгибался, дергался, наклонялся и продолжал двигаться на одной силе воли.
– Лучше бы ты ее тащил, – сказал Габриэль. – Не упрямься, а то скоро свалишься.
Рауль упорно отказывался, он хотел видеть Мишеля. Пес умирал: он не шевелился, огромная голова лежала на боку с разинутой пастью и остекленевшими глазами. Скрип ржавых колес действовал на нервы, а Рауль к тому же старался избегать выбоин и трещин в асфальте, хоть и гримасничал от напряжения и был бледен, как грустный клоун с лицом, белым от рисовой пудры.
Габриэль хотел сменить товарища, но не сумел из-за костыля.
Плох был не только пес, рана Габриэля выглядела отвратительно. Любой другой на его месте оскорбился бы, видя, что Рауль больше тревожится за собаку, появившуюся в их жизни всего два дня назад, но Габриэль не обижался. За несколько последних дней Ландрад очень изменился. Его душу перевернуло письмо. Заданные там вопросы и обещанные ответы раскачали мысленный каркас, на котором он выстроил свою жизнь, и Габриэль понимал, что товарищу сильно не по себе.
Его самого сейчас занимал единственный вопрос: на черта ему священник, когда нужен врач, лучше хирург? Он воображал себя одноногим, похожим на ветеранов Великой войны, которых видел ребенком на улицах Дижона (чтобы выжить, они продавали билеты Национальной лотереи), и терял остатки надежды.
Они подошли к ограде часовни и остановились у открытых ворот. На территории кипела жизнь.
– Здесь творят чудеса? – спросил Рауль. – Это же цыганский табор какой-то!
– Да, братья мои, вы пришли куда надо!
Они озирались, не понимая, откуда раздался молодой звонкий голос, подняли головы и увидели на огромном вязе кюре в черной сутане, которого в первую секунду приняли за ворона. Он спустился по веревке и спрыгнул на землю, молодой улыбчивый священник, ответивший на вопрос Ландрада.
– Ну, кто тут у нас? – сказал он, заглянув в тележку. – Чудный пес и, – взгляд в сторону Габриэля, – солдат, которым понадобилась помощь нашего Господа.
Дальше события развивались стремительно: Рауль вдруг упал, Габриэль не сумел его поймать, и он ударился головой о камень.
– Всемилостивый Боже! – воскликнул отец Дезире. – Ко мне, чада Господни! Во имя Неба!
Алиса и сестра Сесиль появились одновременно.
Монахиня опустилась на колени рядом с Раулем, осторожно приподняла его голову, осмотрела ушибленное место и сказала:
– Пожалуйста, сходите за носилками, Алиса…
Та побежала к грузовику, а Сесиль начала считать пульс Ландрада, поглядывая при этом на его спутника с костылем.
– Этот человек совершенно обессилел, а с вами что случилось?
– Меня подстрелили. Попали в бедро, но пуля прошла навылет…
Монахиня прищурилась и с профессиональной ловкостью разбинтовала ногу Габриэля.
– Выглядит не слишком красиво, но… – Она ощупала края раны. – Вы вовремя к нам попали. Сейчас поедете к доктору.
Габриэль кивнул, перевел взгляд с Рауля на тележку с Мишелем.
– Кто-нибудь позаботится о собаке?
– У нас нет ветеринара, только доктор.
Габриэль помрачнел, хотел что-то сказать, но тут вмешался отец Дезире:
– Господь любит всех своих чад. Без исключения. Я уверен, что наш врач проявит такую же любовь. Правда, сестра Сесиль?
Она не дала себе труда ответить, и отец Дезире обратился к Габриэлю:
– Отдохните, а я позабочусь о вашем песике.
С этими словами он потащил тележку к военному грузовику.
Появилась Алиса с носилками. Она была ужасно бледна, и монахиня встревожилась:
– Как вы себя чувствуете?
Алиса попыталась улыбнуться:
– Все в порядке… все хорошо…
– Оставайтесь здесь, я позову кого-нибудь другого. Филипп!
Бельгиец, разгружавший Божий грузовик, подбежал сразу, они положили Рауля на носилки и понесли к машине «скорой помощи».
Алиса вдруг схватилась за сердце и упала на колени, прерывисто дыша.
Что-то сегодня все падают, просто напасть какая-то.
Габриэль отшвырнул костыль, поднял Алису на руки и похромал следом за Сесиль и бельгийцем, как будто нес молодую жену на брачное ложе.
Луиза наблюдала за происходящим издали, но помочь не могла, потому что присматривала за детьми. Спектакль «близнецы против остального мира» продолжался, а девочка крепко спала у нее на руках, и оставить ее было негде.
Она увидела, что носилки подняли в машину, и тут как раз появился Габриэль с Алисой, ее забрали, а его отпихнули в сторону, после чего дверь захлопнулась.
У металлической лесенки остались Филипп, Габриэль и Мишель в тележке, его привез отец Дезире.
Луиза наблюдала за молодым человеком, который так нежно обращался с потерявшей сознание женщиной, той самой Алисой, что уже два дня заботилась о ней и детях.
Он долго смотрел на собаку, как будто прикидывал возможности, потом принял решение, вскарабкался на верхнюю ступеньку, занес кулак, чтобы постучать, и в этот момент дверь распахнулась. Монахиня со шприцем в руке оттолкнула Габриэля локтем – не мешайтесь под ногами! – спорхнула вниз и вонзила иглу в холку пса.
– Он поправится. Это очень выносливая порода. Да отодвиньтесь же вы, наконец!
Она снова толкнула его, на этот раз плечом, и вернулась в машину, сильно хлопнув дверью.
Габриэль вдруг испугался, что Мишель умер, положил ладонь на широкую грудь пса и понял, что тот крепко спит.
Он подобрал костыль, повязку, с трудом дошел до каменной скамьи и скорее рухнул на нее, чем сел.
– Можно? – спросила Луиза.
Он улыбнулся и подвинулся, прижимая костыль к груди.
– Это мальчик или девочка?
– Девочка. Мадлен… – ответила Луиза и вдруг прошептала: – О боже…
– В чем дело? – вскинулся Габриэль.
– Все хорошо, не волнуйтесь.
Она вспомнила, откуда взялось имя Мадлен. Так звали сестру Эдуара Перикура, молодого инвалида Великой войны, которому мадам Бельмонт сдавала пристройку. Товарищ Эдуара Альбер Майяр называл ее очень милой женщиной. Луиза видела Мадлен раз в жизни и не знала, что стало с женщиной, которую Эдуар очень любил и называл единственным членом своей семьи.
– Красивая девочка ваша Мадлен…
Габриэль, конечно же, говорил о матери, и Луиза это поняла, оценила его деликатность – не то время, не то место – и порадовалась завуалированному комплименту.
Габриэль спросил:
– Что все это такое?
– Точно никто не знает. Напоминает лагерь беженцев, но это симбиоз сельского прихода и лагеря скаутов. Экуменический лагерь.
– Поэтому тут монахини?
– Только сестра Сесиль. Трофей отца Дезире. Он шантажировал господина супрефекта, и тот откупился…
– Санитарную машину тоже он раздобыл?
– Получил в качестве временной военной репарации…
Луиза бросила взгляд на рану, и Габриэль объяснил:
– Пуля прошла навылет, и сначала нормально заживало, а сейчас воспалилось…
– Доктор вас осмотрит.
– Наверное. Сестра Сесиль сказала: ничего страшного. Хочется верить… Я не жалуюсь, только волнуюсь за товарища, он совсем вымотался…
– Вы издалека?
– Из Парижа… Сейчас из Орлеана. А вы?
– Думаю, все мы из одних и тех же мест.
Они помолчали, наблюдая за лагерным муравейником. Между ними было кое-что общее, оба могли сказать о себе: «Слава богу, я пришел куда нужно…» В этом странном месте, таком деловитом и одновременно успокоительном, было нечто волшебное, то, что невозможно объяснить словами. Луиза подумала о мсье Жюле, она все время о нем думала и отказывалась считать покойником.
– А папа малышки Мадлен… Он воюет?
– Никакого папы нет.
Луиза улыбалась и не выглядела печальной.
– По-моему, вам следует пойти к машине и ждать очереди, сидя на ступеньке, – сказала она.
Габриэль кивнул, соглашаясь, и спросил извиняющимся тоном: