– Извиняйте, если что…
– Антонина Романовна, если не секрет, – ласково сказал академик, – а что вы подумали про этот портфель, за что на него разозлились?
– Чего ж секретничать? – женщина опять поправила платок. – Я подумала, будто в нем все наши семиряевские похоронки собраны. Семьдесят две за войну и еще две нынешние, с Афганистану.
– Спасибо, – тихо сказал академик.
– А скажите, Антонина Романовна, когда вы впервые заметили у себя… дар? – спросил Семен.
– А когда Федор выпивать стал. В семьдесят первом году. Сорок лет мужик был как мужик – ну, выпьет на праздник, и будя. А тут вдруг заладил: «Гибнет, мать, хозяйство, пустит нас новый председатель по миру», – и так каждый день, и все к злодейке прикладывается. Я уж ему говорила, говорила и даже бить пыталась, только он здоровый у меня бугай – поди сладь с ним! И вот как сейчас помню: прихожу с фермы, дело, значит, в среду, ясный день на дворе, ни праздника, ничего, а он сидит, подлюка, в обнимку с поллитровкой. Уж такое меня зло взяло! Я как глянула на ту бутылку – да пропади ты пропадом! – а она, ровно птичка, порх со стола и в стенку! На мелкие кусочки! Ох, я испугалась! А Федька, тот вообще онемел, только к вечеру отошел… Ну мы, конечно, таились, не говорили о том даже ребятам нашим… Но разве удержишься… Скоро на ферме ремонт был, ну и, конечно, ушли ремонтники, а мусор оставили. А телята – они ж дурные, тычутся в кучи-то, а там стекло, железяки… Я рассердилась – и весь этот мусор сгребла… А одна наша баба увидела – и пошлопоехало… Потом привыкли. Если там где бревно мешает или еще что – иной раз зовут да еще и деньги суют, это ж надо! – Женщина опять засмеялась тихо и смущенно.
– Антонина Романовна, – вкрадчиво спросил Семен, – а если, допустим, вы бы захотели поджечь что-нибудь, вот так, на расстоянии? А?
– Да чтой-то вы такое говорите! – возмущенно выпрямилась женщина. – Мне такое и в голову не придет. Али я разбойник, поджигатель?!
– Не обижайтесь, Антонина Романовна, – поспешил успокоить академик. – Это вопрос чисто теоретический… Ну-с, голубушка, больше мы вас не будем задерживать… Вы где остановились?
– Да в этой… как его… номер у меня в гостинице… хороший, чистый… Только скучно одной-то, все телевизор смотрю, уж надоело… Товарищ ученый, – искательно обратилась она к академику, – вы, может, замолвите где надо словечко, пускай меня домой отпустят, как раз картошку убирать, а я тут прохлаждаюсь. Я уж покупки сделала, врачи ваши меня обмерили всю как есть, можно мне домой-то?
Николай Николаевич вопросительно поглядел на Семена.
– Понимаете, Николай Николаевич, – торопливо пояснил тот, – Антонина Романовна, собственно, находится в распоряжении группы профессора Авербаха, а я, так сказать, позаимствовал временно, на день…
Академик недовольно покачал головой.
– Дело в том, Антонина Романовна, – мягко сказал он, – что науке крайне необходимо знать все о вашем даре. Вы сейчас не прохлаждаетесь, вы приносите огромную пользу науке, нашей Родине, понимаете? Считайте, что вы выполняете задание особой важности.
– Ну что ж, – вздохнула Антонина Романовна, – если задание, я, конечно, готовая.
Когда она вышла, в комнате повисла тяжелая тишина.
– Семен Борисович, у меня складывается впечатление, – сказал наконец академик остраненным тоном, – что вы не понимаете стоящей перед нами задачи.
– Ну почему же, почему? – засуетился Семен.
– Почему – это другой вопрос, – перебил его академик. – Нас интересуют открытия и явления, лежащие за пределами современных научных понятий…
– Но она пятитонный грузовик на десять метров швыряет, разве это входит в понятия?! – вскрикнул Семен.
– Явление телекинеза всего лишь недостаточно изучено, но отнюдь не отрицаемо наукой. Вот пусть Андрюша Авербах и изучает его, зачем лезть в его работу. Помимо всего прочего, Семен Борисович, это неэтично.
Семен всплеснул руками, и его круглое лицо скривилось в обиде.
– Николай Николаевич, я действительно не понимаю! Это же как в сказке: пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что! Я вам все что угодно достану, я вам снежного человека на веревочке приведу, но я не могу так, вслепую!
– Не обижайтесь, Семен. Я ценю вашу инициативу, но мы действительно идем вслепую, – смягчился академик. – То, что мы ищем, не просто не лежит на поверхности. Оно спрятано так, что о нем и слуха нет.
Он встал, медленно прошелся по комнате, остановился рядом с Семеном, положил ему руку на плечо.
– Друзья мои, я оторвал вас от ваших лабораторий, от исследований, от монографий, но я сразу предупредил: может быть, мы потратим годы впустую. Мне-то было легче, чем вам, принять такое решение: в науке я сказал достаточно. Может быть, все, что мог. Возможно, наше нынешнее дело – просто стариковская блажь. Я не держу ни вас, Семен, ни вас, Костя. Поверьте, если вы сейчас уйдете, я не обижусь, я пойму… Решайте.
Академик встал у окна, отвернулся, стал смотреть на улицу, словно не желал смущать взглядом помощников, делающих выбор.
– Я остаюсь, – резко и как будто с обидой сказал Костя.
– Я тоже, – вздохнул Семен. – Только поймите, Николай Николаевич, мне не очень-то сладко все время быть дураком с инициативой.
– Вы правы, Семен, – не отводя глаз от окна, сказал академик. – Больше всего достается тем, кто что-то делает… Пока, – сказал он после долгой паузы, – у нас есть одна зацепка, которая мне нравится: Зеркальщик. Что-нибудь новое появилось?
– Практически ничего, – нервно отозвался Костя.
– А не практически? – настоял академик.
Костя пожал плечами.
– Вот что, Константин Андреевич, давайте-ка суммируем все то, что у нас есть по Зеркальщику, и подумаем, как дальше быть…
– Одни сплетни есть, – вздохнул Семен.
– Сплетни из ничего не родятся, – почему-то весело сказал академик. – Расскажите все сначала, может быть, мы что-то упустили… Сами знаете, друзья, бывает, что бьешься-бьешься, а тот самый фактик-ключик давно у тебя под носом лежит. И ждет, голубчик, когда ты его заметить соизволишь… Итак?
– Итак, – подхватил Костя, – около года назад я впервые услышал о Зеркальщике. К нам в клуб книголюбов захаживает забавный старикан лет восьмидесяти, бывший гример из Малого театра. Он не член общества, никто к нему всерьез не относится, но из клуба не гонят. Зовут его Панкрат Иванович, а собирает он мистическую литературу начала века – всякую там ахинею: столоверчение, видения Блаватской, тибетские тайны доктора Бадмаева. Так вот, я пришел тогда в клуб вместе с другом, Сергеем Прокофьевым, – слышали, наверное, фамилию, он из сагдеевского института. Он всегда над дедом Панкратом посмеивается и в тот вечер тоже. Увидел его – и сразу…
«Ну, ответь мне, мистериозный старичок, как твой друг и ровесник Нострадамус смотрит на перспективы перестройки?»
Панкрат Иванович привык к беззлобным издевкам молодых библиофилов и только слегка нахохлился.
«Перестройка, молодой человек, как любое грандиозное явление, суть равнодействующая бесчисленных астральных тел. А по сему определенный и сиюминутный ответ на ваш вопрос невозможен. Это будет шарлатанство. А вот, скажем, ваша личная судьба вполне исчислима, вполне…»
«Дык ведь тута без кофейной гущи никак не раскумекать, а кофе нонеча в дефиците», – опять засмеялся Сергей.
«Кофейная гуща – метод ненадежный, – вдруг перешел на шепот Панкрат Иванович и приблизил лицо к собеседникам. – Ныне пришел человек, являющий въяве лицо судьбы. Так-то, молодежь».
«Это как – въяве?» – тоже заговорщически зашептал Сергей, подмигнув приятелю.
«А натуральным образом! Посредством зеркальца…»
«Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи? Так, что ли?»
«Вот именно! – тихо обрадовался старик и опасливо огляделся по сторонам. – Вы смекните – откуда в сказках сие зеркальце пророческое? Ведь из ничего и выйдет ничего, а если что-то есть, то, стало быть, из чего-то…»
«Это, дедуля, нам не по мозгам, ты уж нам, лапотникам, попроще…»
«То-то и вижу, что не по мозгам! – озлился старик. – А дело это потайное, его не каждому понять. Только одно скажу: уже пришел человек и в руке его – Зерцало судьбы. Вот и смекайте, молодежь…»
И всегда словоохотливый дед Панкрат отвернулся от собеседников, натянул на самые уши кепку и заспешил к выходу…
…Так я впервые услышал о Зеркальщике, – продолжал Костя. – И конечно, сразу выкинул из головы стариковский треп. Но прошло месяца три, и я снова наткнулся на этот слух. В молочном, в очереди. Сзади меня стояли две женщины лет по пятьдесят – обычные городские тетки, – и одна говорила другой, что слышала, будто секретные ученые изобрели аппарат, который, как в телевизоре, все будущее показывает. И теперь, мол, ищут для опытов людей, большие деньги обещают, а никто не идет. И правильно, мол, не идут, потому что если бы мне, то есть этой тетке, в двадцать лет показали, какой я в пятьдесят стану, то я и жить бы не захотела. Я слушал вполуха, теток из вида упустил, и только вечером, дома, вдруг связал слова деда Панкрата и этот разговор. А месяц назад жена принесла. С чего-то у нас зашел разговор о том, что наука требует жертв… Да, вот как было – по телевидению показали сухумский питомник обезьян, а Галина пожалела: тоже, говорит, живые существа, имеем ли мы право распоряжаться их жизнями? Она у меня сентиментальна. Я стал объяснять, что к чему, а она вдруг объявила, что у ее сослуживица есть знакомая, у той знакомой – дочка, которую ученые-психологи зазвали на свои опыты по определению будущего, и в результате этих опытов девица попала в психлечебницу. Я было усомнился, но тут вспомнил прежние слухи… И вот тогда рассказал все вам, Николай Николаевич.
Костя замолчал.
– Ну а дальше, дальше давайте, – весело поторопил академик. – Отчитывайтесь, рапортуйте, профессор Сорокин.
– А дальше через жену связался с ее сослуживицей, а потом – с той самой знакомой, у которой якобы дочку якобы погубили ученые. Оказалось, что никакой дочки у нее нет, а историю эту она слышала от своей портнихи, у которой в свою очередь есть знакомая, у которой дочка…