Так появляется утверждение о том, что на руанской площади была сожжена не Жанна, а другая женщина.
«К месту казни привели женщину, у которой на голову был надет капюшон, а сверху капюшона еще и колпак. Неясно, зачем вдруг понадобился капюшон?? Обычно несчастные, осужденные к сожжению, шли на костер с обнаженной головой, если не считать бумажного или картонного колпака, обмазанного, как и рубаха, сернистым составом. Может быть, капюшон оказался необходим, чтобы скрыть лицо бедной женщины?»[6]
«В данном случае было сделано все, чтобы не только толпе, но и солдатам, ее сдерживающим, практически ничего не было видно. Вопреки обычной практике на площади находилось 800 (!) солдат, оттеснявших народ на самый край площади Старого рынка. Площадь не так уж и велика, и солдаты стояли плотной стеной. Много ли разглядишь из-за такой «стены»?» [6]
«Далее, костер частично загораживал огромный деревянный щит, на котором большими буквами начертали причину приговора»[6].
Данная версия не выдерживает никакой критики. Существуют многочисленные показания свидетелей, говоривших с Жанной в этот день, видевших ее перед казнью, и утверждающих, что казнили именно ее.
«Рано утром в среду 30 мая в темницу к Жанне вошли два монаха-доминиканца: Мартен Ладвеню, которого она уже видела на процессе, где он был заседателем, и брат Жан Тумуйе, помогавший ему. Юный, впечатлительный брат Жан оставил волнующий рассказ о встрече с Девой: «В этот день Жанна была передана светскому суду и предана сожжению… Утром я находился в тюрьме вместе с братом Мартеном Ладвеню, посланным к ней епископом Бове, дабы сообщить о скорой смерти, заставить ее воистину покаяться и исповедать ее. Все это названный Ладвеню выполнил тщательно и милосердно. И когда он объявил несчастной женщине, какой смертью она должна умереть в этот день, как то предписали ее судьи, а она услышала, какая тяжкая и жестокая смерть ее столь скоро ожидает, она начала горестно и жалобно кричать и рвать на себе волосы: «Увы! Неужели со мной обойдутся настолько ужасно и жестоко, что мое нетронутое тело, доселе неиспорченное, сегодня будет предано огню и превращено в пепел! Ах! Я бы предпочла, чтобы мне семь раз отрубили голову, чем быть сожженной. Увы! Если бы я была в церковной тюрьме и охраняли бы меня духовные лица, а не враги и недруги мои, со мной не случилось бы такой беды. Ах! Я обжалую перед Господом Богом, Великим Судией, огромный вред и несправедливость, причиненные мне». И прекрасно звучали жалобы ее на тяготы, которым ее подвергали в темнице тюремщики и другие, кого настроили против нее. После этих жалоб явился упомянутый епископ, которому она сразу же сказала: «Епископ, я умираю из-за вас». И он начал укорять ее, приговаривая: «Ах! Жанна, сносите все терпеливо, вы умрете, ибо вы не выполнили то, что обещали нам, и вновь обратились к колдовству». И бедняжка Дева отвечала ему: «Увы! Если бы вы поместили меня в тюрьму церковного суда и передали в руки компетентных, правомочных и достойных церковных стражей, этого не случилось бы. Вот почему я взываю к Богу против вас». После этого, — пишет Жан Тумуйе, — я вышел и больше ничего не слышал»[4].
Если Жанна знала, что ее ожидает спасение, чем объяснить такое ее состояние?
«Потом ее вывели из тюрьмы, посадили на повозку и повезли к месту казни. На ней было длинное платье и шапочка. Она тихо и горько плакала.
Толпы народа стояли на ее пути. Английское командование опасалось беспорядков и вывело на улицу весь гарнизон нормандской столицы. 120 солдат сопровождали повозку, еще 800 выстроились на площади Старого рынка. Там, неподалеку от церкви Спасителя, сложили костер» [11].
Практика аутодафе в XV веке обязывала складывать костры для приговоренных с таким расчетом, чтобы дым быстро задушил жертву (сожжения заживо стали применяться Инквизицией позже, в XVI веке). Однако при таком расположении хвороста не видно было осужденного, поэтому в случае Жанны и из этого правила сделали исключение, чтобы все видели, что сжигают именно ее.
«Будучи глубоко набожной, Жанна попросила, чтобы ей дали крест; услышав это, какой-то англичанин, находившийся рядом, сделал деревянный крест из палок и передал его Жанне, она его благочестиво приняла и поцеловала, взывая к Господу Спасителю нашему, страдавшему на кресте; знак, изображающий его, был у Жанны, и она положила сей крест на грудь между телом и одеждой».
Брат Изамбар де ла Пьер, услышавший эту просьбу, пошел за крестом в расположенную неподалеку церковь святого Лаврентия, «дабы держать сей крест прямо у нее перед глазами до ее последнего вздоха, так, чтобы она, пока будет жива, постоянно видела крест, на котором был распят Господь». Брат Изамбар свидетельствует, что, «объятая пламенем, Жанна ни на минуту не переставала до самого конца жаловаться и во весь голос исповедоваться, называя Святое Имя Иисуса, и не переставая умоляла всех святых рая, и взывала к их помощи, и, более того, испуская дух, склонив голову, произнесла имя Иисуса в знак того, что она ревностна в вере в Бога» [4].
«Можье Лепарментье, которого ранее призвали в донжон Руанского замка, чтобы пытать Жанну, также свидетельствует: «Когда огонь охватил ее, она крикнула более шести раз «Иисус!», и особенно громко она крикнула, испуская последний вздох, «Иисус!», так что все присутствовавшие могли услышать это; почти все плакали от жалости» [4].
Если вместо Жанны в Руане сожгли «другую женщину», то поведение этой женщины в свете приведенных свидетельств выглядит необъяснимым.
Существуют документы, ясно свидетельствующие о том, что Жанна Дева была казнена. «Хронист описывает ее пленение: Жанна «была приведена, связанная по указанию вышеназванного суда, на площадь Старого рынка в Руане и была сожжена при всем честном народе… После казни вышеназванный король Англии известил в письмах, как сказано, вышеназванного герцога Бургундского, чтобы сие справедливое действо во имя его, равно как и других государей, было оглашено во многих местах и чтобы их подданные отныне были бы более уверены и лучше осведомлены и не доверяли этим и подобным ошибкам, которые случились из-за названной Девы».
Все знали о смерти Жанны; так, в «Дневнике парижского горожанина» отмечается: «В день святого Мартина зимнего устроили общее шествие, посвященное святому Мартину, покровителю полей, и была проповедь, и читал ее брат ордена святого Доминика, который был инквизитором веры… и говорил он о всех деяниях Жанны Девы до ее казни на костре… к такой смерти она была приговорена светским судом».
Генрих VI разослал письма через восемь дней после казни королям, герцогам и другим правителям христианских народов, в которых сообщил им об обвинении и казни Жанны. 28 июня 1431 года он оповещает об этом «прелатов, герцогов, графов и других вельмож, а также города его королевства во Франции». И разве не Кошон, желая оградить себя от пересудов, просит официальных грамот, подписанных в королевской канцелярии Англии, разрешающих взять «под свое покровительство всех тех, кто участвовал в процессе, обвиняющем Жанну и передавшем ее в руки светского правосудия»? Можно ли не принимать во внимание показания свидетелей процесса по отмене приговора, которые под присягой заявили, что присутствовали при казни: Пьера Кюскеля, Л. Гедона, Ж. Рикье, Гийома де Ла Шамбра, епископа Нуайона, Жана де Майи, а также нотариусов Гийома Маншона, Гийома Колля, Никола Такеля? Можно ли игнорировать свидетельства брата Мартена Ладвеню, брата Изамбара де ла Пьера или Жана Массьё? Как можно видеть в процессе над Жанной только шумный маскарад, устроенный Изабель Роме, безутешной матерью Жанны, требующей отмены приговора своей дочери, сожженной англичанами?» [4]
В 1432 году папа Евгений IV, поставляя Пьера Кошона в епископы Лизьеские, напишет ему: «Добрых дел твоих благоухание да распространяется все далее… С помощью Божией осуждена та, чьим ядом отравлен был весь христианский мир».
«Несколько часов пылал костер, а когда погас, Уорвик приказал палачу собрать останки Жанны и бросить их в Сену, чтобы народ не наделал из них Святых мощей. Массьё расскажет позднее: «Я слышал от Жана Флери, подручного бальи и писца, что палач рассказал ему: когда тело сгорело и превратилось в пепел, сердце ее осталось целым и невредимым и полным крови. Палачу было приказано собрать прах и все, что осталось от нее, и бросить в Сену, что он и сделал». Брат Изамбар добавляет, что палач утверждал: «Даже употребив масло, серу и уголь, он никак не мог ни истребить, ни обратить в пепел… сердце Жанны, чем был поражен как совершенно невероятным чудом» [4].
По поводу несгоревшего сердца Жанны ревизионисты выдвигают следующую версию:
«Робер Амбелен полагает, что осужденной, игравшей роль Жанны, предварительно дали какое-нибудь сильное наркотическое снадобье, чтобы подавить ее волю и не допустить разных эксцессов. «Ведь Светоний в своих «Жизнеописаниях двенадцати цезарей» уверяет нас, что некий яд (возможно, изготовленный на основе пасленовых, — Р.А.) делал сердце, до которого доносила его кровь, недоступным действию огня, то есть несгораемым». Что ж, возможно и такое. В средневековой Франции яды любили, знали их великое множество и достаточно широко применяли»[6].
Необходимо отметить, что профессиональный химик Ф.А.Ромм категорически опровергает возможность существования химического соединения, столь специфически воздействующего на человеческий организм — и нервную систему угнетает, и сердце делает несгораемым…
Кроме того, почему находясь под воздействием «сильного наркотического снадобья», подавляющего волю, казнимая плакала, горячо молилась и призывала Иисуса и Святых?
«Разоблачение» — 9
Спасенная Жанна — Клод дез Армуаз.
Итак, согласно утверждениям ревизионистов, на площади в Руане казнили вовсе не Жанну д'Арк, а некую безвестную женщину, накачанную наркотиками.
«Внутри главной башни этого замка, которая до сих пор существует и известна под названием башни Жанны Д' Арк, (так как Жанну в утро казни причащали именно там) имеется колодец, сохранившийся до наших дней. Колодец этот сообщался в свое время с подземным ходом, что удалось доказать в наше время. В ходе войны 1939–1945 гг. руанское гестапо не раз пользовалось сим подземным ходом. Единственное, что сейчас неясно, это — куда конкретно вел подземный ход? Робер Амбелен утверждает, что вел он в так называемую башню «К полям». В утро казни женщину, заменившую Девственн