ивоположным выводам.
Комиссия в Пуатье позволила Жанне присоединиться к войскам, посылаемым в Орлеан, «чтобы дать там знамение Божьей помощи». Основанием для этого вывода послужила моральная чистота испытуемой (комиссия не нашла в ней «ничего, кроме доброты, смирения, целомудрия, честности и благочестия»), а также добродетельный и богоугодный характер той цели, которую она перед собой поставила: изгнание англичан, святое дело…
Руанские судьи конечно же не могли признать эту цель ни добродетельной, ни богоугодной. В намерении Жанны идти на войну и в ее успехах, то есть в том самом, в чем богословы, принадлежавшие к иному политическому лагерю, видели «знамение Божьей помощи», они нашли одни лишь сатанинские козни и происки. А поскольку сама подсудимая заявляла, что она действовала по воле «голосов» и видений, то, стало быть, эти «голоса» и видения исходили не от кого иного, как от дьявола.
Совершенно категорически высказался на этот счет факультет теологии Парижского университета, на экспертизу которого было передано обвинительное заключение по делу Жанны. По мнению столичных богословов, предмет, характер и цель «откровений», а также некоторые личные качества обвиняемой однозначно указывали на то, что «голоса» и видения Жанны представляли собой «ложные, обольстительные и опасные наваждения».
Как видим, ученые-теологи решали вопрос о природе «откровений» Жанны в полной зависимости от позиции того лагеря, к которому они принадлежали.
Точно так же подходили они и к оценке личности и поведения Девы. Судьям во что бы то ни стало нужно было обнаружить в поступках подсудимой отклонения от норм христианской морали, ибо, только обнаружив их, они получали право говорить о сатанинском источнике «откровений». Обвинения в связи с дьяволом тесно переплетались с обвинениями в ереси.
В каких только грехах не обвиняли Жанну! Она преступила заповедь дочернего послушания, покинув отчий дом без ведома и согласия родителей. Она совершила святотатство, осмелившись атаковать ворота Парижа в Богородицын день. Она нарушила Христову заповедь прощения врагам, распорядившись отдать под суд некоего Франке из Арраса — предводителя бургундской наемной шайки, взятого французами в плен во время одной из стычек под Компьенем. Она пыталась покончить с собой, бросившись с башни Боревуара, и т. д. и т. п.
Важнейшей уликой ереси были в глазах судей мужской костюм и прическа Жанны.
«Да не наденет жена мужское платье, а муж — женское; содеявший это повинен перед Господом», — гласила древняя церковная заповедь. А Жанна нарушила ее. Казалось бы, преступление налицо. И оно отягощалось упорным нежеланием подсудимой снять свой богомерзкий костюм.
В обвинительном заключении говорилось:
«Названная женщина утверждает, что она надела, носила и продолжает носить мужской костюм по приказу и воле Бога. Она заявляет также, что Господу было угодно, чтобы она надела короткий плащ, шапку, куртку, кальсоны и штаны со многими шнурками, а ее волосы были бы подстрижены в кружок над ушами и чтобы она не имела на своем теле ничего, что говорило бы о ее поле, кроме того, что дано ей природой… Она отвергла кроткие просьбы и предложения переодеться в женское платье, заявив, что скорее умрет, нежели расстанется с мужской одеждой».
Парижские эксперты-богословы, ухватившись за этот факт, квалифицировали поведение Жанны как нарушение святых заповедей и канонических установлений, заблуждение в вере, богохульство и пустое тщеславие. Короче говоря, ваша подсудимая — типичная вероотступница и еретичка.
На сей раз обвинение выглядело полностью соответствующим фактам и базирующимся на безупречной правовой основе. Надев мужской костюм, Жанна действительно преступила церковный запрет. Но было ли это преступление столь велико для того, чтобы обвинить ее в ереси?
В этом вопросе сразу бросается в глаза поразительный факт: никто, решительно никто, кроме руанских судей и их парижских единомышленников, не считал Жанну еретичкой из-за того, что она носила мужскую одежду. А ведь в этой одежде ее видели десятки тысяч людей. В ней она не только воевала, но и посещала церкви, молилась, исповедовалась, принимала причастие, получала пастырские благословения. Она общалась с множеством священников, и ни разу не слышала от них упрека по поводу богомерзкого платья.
Более того, мужская одежда была на Жанне и тогда, когда она стояла перед комиссией в Пуатье, которая специально выясняла вопрос о соответствии слов и поступков девушки нормам христианской морали. Видные ученые-богословы, входившие в эту комиссию, не нашли в поведении испытуемой ничего предосудительного. Стало быть, и их вовсе не смутило столь, казалось бы, явное нарушение канонического запрета.
Из этого становится ясно, что этот запрет вовсе не обладал той обязательной силой, какую ему приписали авторы обвинительного заключения по делу Жанны. Даже при минимальном желании его можно было обойти. По мнению крупнейшего французского теолога того времени Жана Жерсона, этот запрет представлял собой не общеобязательную правовую норму, а лишь этическое правило, главной целью которого было пресечение распутства и разврата. Жанна же надела мужскую одежду с богоугодной целью.
Жан Жерсон писал:
«Бранить Деву за то, что она носит мужской костюм, значит рабски следовать текстам Ветхого и Нового Заветов, не понимая их духа. Целью запрета была защита целомудрия, а Жанна подобно амазонкам переоделась в мужчину именно для того, чтобы надежнее сохранить свою добродетель и лучше сражаться с врагами отечества. Воздержимся же от придирок к героине из-за такого ничтожного повода, как ее одежда, и восславим в ней доброту Господа, который, сделав девственницу освободительницей сего королевства, облек ее слабость силой, от коей нам идет спасение».
Это было написано 14 мая 1429 года, то есть через неделю после освобождения Орлеана.
Мнение Жана Жерсона разделяли и многие другие ученые-богословы. Так, например, адвокаты папского трибунала Теодор де Лелиис и Паоло Понтано, ознакомившись во время подготовки реабилитации Жанны с материалами обвинительного процесса, пришли к заключению, что, надев мужской костюм и отказавшись его снять, Жанна вовсе не нарушила канонического запрета. Напротив, оба юриста усмотрели в этом свидетельство нравственной чистоты девушки, ибо с помощью мужского костюма (штанов с десятками завязок) она защищала свою честь от возможных посягательств со стороны солдат и стражников.
Как видим, и теоретическое богословие, и прикладная юриспруденция вовсе не считали ношение неподобающей своему полу одежды безусловным проявлением ереси.
Допросы шли уже четвертую неделю, и организаторы процесса с каждым днем все больше убеждались в том, что следствие, если оно будет идти прежним путем, не соберет неопровержимых доказательств вероотступничества подсудимой. Таинственные «голоса» и видения, мужской костюм, «дерево фей», прыжок с башни Боревуар — всех этих фактов вполне хватило бы для того, чтобы вынести обвинительный приговор в обычном инквизиционном процессе: случалось, что церковь отправляла людей на костер на основании еще более скудных улик. Но чтобы убедить общественное мнение в том, что Жанна действительно является еретичкой, этих фактов было явно недостаточно. Суду не хватало безупречных доказательств. И их начали создавать.
Утром 15 марта в камеру в сопровождении четверых асессоров явился следователь трибунала Жан де Лафонтен, который часто замещал на допросах епископа Кошона. Жанна ждала привычных вопросов о «голосах», видениях, мужском костюме и т. д. Но на этот раз вопрос оказался неожиданным:
— Согласна ли ты передать свои слова и поступки на суд нашей святой матери церкви?
Девушка даже не сразу поняла, чего от нее хотят. Она попросила уточнить, о каких поступках идет речь.
— О любых. Обо всех вообще, — сказали ей. — Желаешь ли ты подчиниться воинствующей церкви?
Подсудимая не знала, что такое воинствующая церковь. Собственно, это и неудивительно. Задумаемся, а мы смогли бы ответить на подобный вопрос, не будучи умудренными опытом учеными-теологами?
Жанне объяснили: есть церковь торжествующая, а есть церковь воинствующая. Первая — небесная (это Бог, святые и ангелы), вторая (это духовенство во главе с римским папой) земная. Воинствующая она потому, что борется за спасение человеческих душ.
Жанна задумалась. Она догадывалась, что в вопросе о подчинении воинствующей церкви скрыт какой-то подвох.
— Я не могу вам сейчас ничего ответить.
Следователь не настаивал на немедленном ответе. Он перешел к другим предметам.
Так была расставлена ловушка, в которую судьи рассчитывали завлечь Жанну. Их расчет строился на том, что она была глубоко убеждена в божественном характере своей миссии. Вопрос о подчинении воинствующей церкви был поставлен так, что девушка, считавшая себя избранницей Бога, увидела в этом требовании посягательство на свое избранничество. И когда на следующем допросе 17 марта у нее вновь спросили, желает ли она передать все свои слова и поступки, хорошие и дурные, суду воинствующей церкви, то есть папе, кардиналам, прелатам, духовенству и всем добрым христианам-католикам, то есть «церкви, которая как целое непогрешима в своих суждениях и направляется Святым Духом», Жанна ответила:
— Я пришла к королю Франции от Бога, Девы Марии, святых рая и всепобеждающей небесной церкви. Я действовала по их повелению. И на суд этой церкви я передаю все свои добрые дела, прошлые и будущие. Что до подчинения церкви воинствующей, то я ничего не могу сказать.
Ничего большего судьям и не требовалось. Они добились всего, чего хотели. Подсудимая отказалась признать над собой власть земной церкви. Необходимое доказательство ереси, при этом убедительное, неопровержимое и безупречное, было налицо. Отказ подчиниться воинствующей церкви станет с этого момента главным пунктом обвинения. Ловушка захлопнулась. В тот же день допросы были прекращены.